Дэн Симмонс 
В поисках Келли Дейл

Дэн Симмонс

В поисках Келли Дейл

Светотень

Проснувшись утром в своем лагере в лесу, я обнаружил, что Боулдерское шоссе исчезло, что исчерканное следами самолетов небо снова стало чистым и голубым и что листья осин пожелтели, как осенью, и сделались ярко-золотыми, хотя стояла только середина лета. Но куда сильнее поразила меня панорама Внутреннего моря, которое открылось мне, когда, проехав мили четыре лесом, я перевалил через каменистый кряж и оказался на восточных отрогах Флэтайронских гор.
– Проклятие! — пробормотал я, вылезая из джипа и подходя к краю обрыва.
На месте предгорий и зеленых равнин раскинулось самое настоящее море, протянувшееся до самого горизонта. Ленивые волны не спеша накатывались на илистый берег внизу. Там, где, соперничая с песчаниковыми утесами Флэтайронского хребта, стояли каменные башни Национального центра атмосферных исследований, виднелись теперь только заросшие стелющимся кустарником болотца и неглубокие заиленные бухточки и заливы. Самого Боулдера тоже не было — в той стороне, где когда-то располагался утопающий в зелени город, не видно было ни деревьев, ни домов. Шоссе № 36, ведущее к Денверу, не прорезало склон холма к юго-востоку; больше того, я не заметил вообще никаких дорог. Небоскребы Денвера, обычно уже издалека бросающиеся в глаза, тоже исчезли. Сгинул и сам Денвер — только Внутреннее море простиралось на север, на юг и на восток насколько хватало глаз. Вода в нем была серо-голубой, как в озере Мичиган в дни моей юности, да и волны, которые суматошно накатывали на берег, шумели совсем не так, как рокочет настоящий океанский прибой.
– Проклятие! — повторил я, доставая «ремингтон» из-за водительского сиденья джипа. С помощью двадцатикратного оптического прицела я внимательно исследовал глубокие овраги-промоины, спускавшиеся вниз, к болотистой береговой линии. Ни дорог, ни дорожек, ни даже звериных троп я по-прежнему не видел. В конце концов, поставив ногу на низкий валун и уперевшись локтем в колено, чтобы не дрожала рука, я попытался охватить взглядом всю береговую линию внизу.
Почти сразу я заметил следы на илистом берегу. Они выходили из широкой промоины почти точно под вершиной горы, на которой я стоял и которую когда-нибудь назовут Флагштоком, и вели к небольшой весельной лодчонке, вытащенной на прибрежный песок у самой линии прибоя. Лодка была пуста, и никаких следов вокруг не оказалось.
Какое-то ярко-желтое пятнышко, плясавшее в волнах в нескольких сотнях метров от берега, привлекло мое внимание, и я поднял винтовку, стараясь рассмотреть его сквозь прицел. Там, на глубине за обрезом песчаной банки, качался на воде установленный кем-то буек.
Я опустил винтовку и шагнул к краю утеса. О том, чтобы доставить вниз джип, не могло быть и речи, если только я не хотел потратить несколько часов или, может быть, дней, прорубаясь сквозь частые молодые сосны и скрученные пинии, которыми заросло дно оврага. Нет, игра явно не стоила свеч. Даже на то, чтобы спуститься вниз пешком, ушло бы не меньше часа.
«А зачем спускаться? — подумал я. — Буек в волнах и лодка — это, несомненно, еще один отвлекающий маневр, еще одна шутка Келли Дэйл. Или, может быть, она пытается таким образом выманить меня на открытое место, чтобы выстрелить наверняка? Ведь на воде мне негде укрыться!»
– Проклятие! — сказал я в третий и последний раз. Убрав винтовку в чехол, я достал голубой заплечный мешок с дневным рационом и, убедившись, что бутылки с питьевой водой, сухой паек и револьвер калибра 38-го находятся на месте, забросил мешок за спину. Затем я нащупал рукоять ножа, взял винтовку в левую руку и, бросив последний взгляд на джип со всем его содержимым, начал долгий и трудный спуск.
«Небрежная работа, Келли! — думал я, скользя вниз по глинистому откосу и хватаясь за стволы тонких осин, чтобы затормозить. — Ты опять все перепутала, как и вчера, когда пыталась создать триас».
Внутреннее море, как я подозревал, могло попасть сюда из самых разных эпох — например, из позднего мелового или позднего юрского периода. Но в первом из них, то есть примерно 75 миллионов лет назад, оно заходило гораздо дальше на запад — до Юты или даже еще глубже, в то время как Скалистые горы, которые я видел в двадцати милях к западу от себя, еще только находились в процессе формирования, рождаясь из маленьких островков, которых было предостаточно в неглубоком океане, покрывавшем территорию современной Калифорнии. Что касалось самих Флэтайронских гор, которые теперь возвышались над моей головой, в те времена они существовали разве что в виде более или менее толстого слоя мягких осадочных пород. Если же Келли имела в виду середину юрского периода, отстоящую от нашего времени еще примерно на сто миллионов лет, тогда весь этот район должен был бы представлять собой неглубокое, теплое море, протянувшееся от Канады до северного Нью-Мексико. К югу отсюда я видел бы сейчас огромное соленое озеро и грязевые равнины южного Колорадо, а на горизонте протянулся бы двухсотмильным узким перешейком, разделяющим два колоссальных водных массива, хребет северного Нью-Мексико. Что касается той части центрального Колорадо, где я сейчас находился, то она была островом, но островом низким и плоским, лишенным каких-либо гор, в том числе и Флэтайронских.
«Ты все перепутала, Келли. Я ставлю тебе двойку…»
Никакого ответа.
«Черт, это даже на двойку не тянет! Ты заработала единицу!»
Снова тишина.
Даже флора и фауна были не такими. Вместо осин и скрученных пиний, сквозь которые я сейчас продирался, в юрском периоде здесь должны были расти высокие, прямые саговники с перистыми листьями и коническими шишечками семян, а вместо кустов можжевельника, которые мне приходилось то и дело обходить, землю покрывали бы мясистые хвощи. Флора позднего мела тоже должна быть другой, хотя и более привычной для глаз современного человека: в то время господствовали гигантские хвойные и низкие широколиственные растения, которые цвели крупными и яркими тропическими цветами, наполняя влажный воздух приторно-сладким, как у магнолий, ароматом.
Но сейчас воздух не был ни влажным, ни особенно теплым. Стоял обычный осенний колорадский день, а единственными цветами, что мне встречались, были увядшие цветки мелких кактусов, на которые я то и дело наступал.
Фауна у Келли тоже оказалась бедноватой. Никакой экзотики. Динозавры существовали и в юрском, и в меловом периодах, но единственными живыми существами, замеченными мной сегодняшним ясным утром, были несколько ворон, три белохвостых оленя, которые обратились в бегство, не подпустив меня и на милю, да несколько золотистых сусликов, повстречавшихся мне уже у самой вершины Флэтайронского хребта. Если бы не плезиозавр, вдруг высунувший из воды морщинистую шею, я бы решил, что Келли просто-напросто «скопировала» Внутреннее море нашей эры, не позаботившись ни о его обитателях, ни о прочих деталях. Впрочем, последние два раза, когда она переносила нашу охоту в доисторические времена, я даже испытывал легкое разочарование. Мне давно хотелось увидеть настоящего динозавра хотя бы просто для того, чтобы понять, насколько достоверно передали движения этих чудовищ Спилберг и его компьютерщики-мультипликаторы.
«Посредственно, Келли, очень посредственно, — снова подумал я. — Поленилась, моя дорогая. А может, ты создаешь свои миры, руководствуясь не столько точными данными, сколько фантазией и эстетическим чувством?»
И опять я не получил ответа, однако это меня уже не удивило.
Келли всегда была девочкой со странностями, и моя память не сохранила почти никаких сентиментальных воспоминаний о тех временах, когда я выступал в роли ее учителя.
«Она не плакала, когда я уходил из их шестого класса, чтобы преподавать в средней школе у старшеклассников1, — вспомнил я. — Большинство девочек плакали. Тогда Келли Дэйл было одиннадцать. Точно так же она не проявила никаких особых эмоций, когда мы снова встретились на уроках английского, когда ей было… сколько? Семнадцать?»
А теперь она пыталась убить меня. Вряд ли это можно объяснить сентиментальной привязанностью к бывшему учителю.
Выйдя из зарослей в конце сбегавшего к пляжу оврага, я двинулся по следам, четко отпечатавшимся во влажном иле. Принадлежало ли Внутреннее море к меловому или же юрскому периоду, человек, который прошел по приливным отмелям до меня, был обут в кроссовки — я понял это по отпечатку подошвы.
«Кстати, возможно ли, чтобы эти илистые отмели имели приливное происхождение? Пожалуй, да… Канзасское море было достаточно большим, чтобы реагировать на движение луны».
В лодке не оказалось ничего, кроме двух весел, аккуратно вставленных в уключины. Я огляделся по сторонам и достал винтовку из чехла, чтобы с помощью оптического прицела осмотреть обращенные к морю склоны гор, но ничего подозрительного не заметил. Тогда я бросил в лодку заплечный мешок и, устроив «ремингтон» на коленях, принялся медленно выгребать на глубину, где плясал на волнах желтый буек.
Каждую минуту я ждал выстрела, хотя и понимал, что вряд ли его услышу. Правда, несколькими днями раньше Келли не использовала пару верных шансов, но, насколько я мог судить, стрелком она была неплохим. Если бы она захотела прикончить меня сейчас, то, учитывая крайне выгодную для нее позицию, — а Келли могла стрелять с любого утеса, — она, пожалуй, попала бы в меня с первой же попытки. Оставалось надеяться, что первый выстрел будет не смертельным и я смогу послать ответный.
Винтовка лежала теперь на банке позади меня. Несмотря на холодный осенний воздух, я вспотел от усилий и, чувствуя, как липнет к спине промокшая рубашка, невольно подумал о том, насколько же я уязвим в этой утлой лодчонке, покачивающейся на ленивых, мутных волнах. Да, какого же я свалял дурака… Ничего утешительного в этой мысли не было, но я все же умудрился рассмеяться.
«Мы еще поборемся, детка!..»
Солнце ярко блеснуло среди валунов на вершине горы Флагшток. Что это было — линза телескопического прицела или ветровое стекло моего собственного джипа? Я не стал вдаваться в подробности и продолжал грести, сохраняя взятый темп.
«Впрочем, что бы ты ни сделала, вряд ли это будет хуже того, что собирался сделать с собой я».
Желтый буек оказался пустой пластиковой бутылкой из-под отбеливателя. К нему была привязана леска, за которую я и потянул. На конце лески оказалась надежно заткнутая пробкой винная бутыль, куда для тяжести насыпали мелкой гальки. Еще в бутылке лежала записка.
Пиф-паф!  — было написано на листке бумаги. — Ты убит! 

В тот день, когда я решил покончить с собой, я тщательно все спланировал, подготовил и привел в исполнение. К чему тянуть?
Самое смешное заключается в том, что я всегда презирал самоубийства и самоубийц. Папа Хемингуэй и ему подобные — те, кто вставляет себе в рот дуло дробовика, нажимает на спусковой крючок и оставляет мертвое тело у подножия лестницы (наверное, чтобы жена, вернувшись домой, сразу на него наткнулась), те, кто портит потолок осколками черепной кости… Таких типов я нахожу отвратительными. И эгоистичными. Пусть я никчемный неудачник и пьяница, но даже во время запоя я старался не допускать, чтобы другие возились со мной.
И все-таки изобрести способ покончить с собой и не оставить уйму грязи довольно трудно. Было бы совсем неплохо утопиться в океане, как Джеймс Мейсон в фильме «Звезда родилась», — особенно если принять во внимание сильное течение и акул, которые очень быстро расправятся с останками… — но вся загвоздка в том, что я живу в Колорадо. А попытка утопиться в одном из местных озер выглядит по меньшей мере жалко.
Меня никогда не привлекали мелодраматические эффекты. Вдобавок, никого, кроме меня, не касается, как и почему я решился на этот шаг. Моей бывшей жене, понятно, наплевать, мой единственный ребенок мертв, и его уже ничто не в силах огорчить. Лишь те несколько друзей, что еще остались от прошлых времен, могли бы почувствовать себя обманутыми, если до них дойдет известие о моей смерти. Так, во всяком случае, мне хотелось бы считать.
Чтобы найти ответ на мой вопрос, хватило трех бокалов пива, выпитых в баре Беннингена на бульваре Кэньон; еще меньше времени я потратил, чтобы сделать все необходимые приготовления и начать действовать.
В числе немногих вешей, что остались у меня после развода с Марией, были джип, палатка и прочее туристское снаряжение. Время от времени я внезапно срывался с места и мчался в холмы, в предгорья, чтобы разбить лагерь где-нибудь в районе шоссе Два Пика или в национальном заповеднике над каньоном Левой Руки. Я, правда, не принадлежу к племени любителей внедорожной езды — типов, которые считают доблестью разъезжать повсюду на своих полноприводных «тачках», уродуя колесами склоны и луга. А всех снегоходчиков и идиотов-мотоциклистов, которые отравляют природу выхлопами и будят первозданную тишину шумом и треском моторов, я просто ненавижу, однако должен признаться: мне не раз приходилось выжимать из джипа все возможное, чтобы забраться подальше в глушь — туда, где мне не придется день и ночь слушать чье-то дурацкое радио, вздрагивать от шума проносящихся по дороге машин или любоваться тупым задом чужого «виннебаго»2.
Там, наверху, находятся мои шахты. Большая их часть врезается в склоны холмов почти горизонтально и имеет в длину всего несколько сот футов, заканчиваясь тупиком или затопленной пещерой. Но некоторые представляют собой шурфы или карстовые воронки, образовавшиеся в тех местах, где почва просела над старым штреком. Есть и настоящие вертикальные колодцы, давно заброшенные, глубина которых составляет две или три сотни футов; на дне таких шахт лежат обломки породы или стоит черная вода и копошатся какие-нибудь скользкие существа, которым нравится жить в кромешной тьме.
Я знал, где расположена одна из таких шахт. Она была очень глубокой и настолько широкой, что без труда вместила бы меня вместе с джипом. Вход в шахту находился над каньоном, за горой Сахарная Голова, немного в стороне от дороги. Перед ним на деревьях были развешены предупреждающие надписи, но в сумерках или ночью человек легко мог их не заметить и влететь на автомобиле прямо в колодец. В особенности, если этот человек туп, как пробка.
Или если он завзятый пьяница.
Было примерно около семи вечера, — теплого июльского вечера, — когда я выбрался из бара Беннингена и. заскочив к себе на Тридцатую улицу за туристским снаряжением, отправился на север по Тридцать шестому шоссе. Проехав три мили вдоль подножий холмов, я свернул на запад и стал подниматься по каньону Левой Руки. Дорога здесь была скверной, но я рассчитывал, что сумею добраться до шахты за час или около того. Я знал, что в восемь часов будет еще достаточно светло и ничто не помешает мне исполнить задуманное.
Несмотря на выпитое в баре пиво, я не захмелел — я не напивался уже около двух месяцев. Впрочем, как настоящий алкоголик я знал, что в моем положении пить мало означает отнюдь не выздоровление — только страдание. Конечно, мне ничто не мешало надраться как следует, но сегодня я хотел быть абсолютно трезв.
Я был трезв или почти трезв (тогда я тоже выпил два или, может быть, три бокала пива) в тот вечер, когда на шоссе № 286 встречный пикап вылетел на нашу полосу, врезался в мою «хонду», убил Алана и на три недели уложил в больницу меня. Водитель пикапа, разумеется, выжил. В полиции взяли на анализ его кровь и установили, что он был изрядно пьян. Он отделался небольшим сроком и всего на год лишился водительских прав. Что касалось меня, то я так сильно пострадал, что никому и в голову не пришло измерить уровень алкоголя в моей крови, к тому же вина водителя пикапа была слишком очевидна. Вот почему я так никогда и не узнал, сумел бы я среагировать быстрее, если бы не те две или три кружки пива.
Но сегодня я хотел точно знать, что делаю. Остановив джип на краю двадцатифутового провала, я врубил сразу вторую передачу и с ревом перевалил через окружавший шахту невысокий вал.
Я действительно сделал это. И ни секунды не колебался. Даже в последнее мгновение перед броском вперед я не утратил чувства собственного достоинства и не стал сочинять идиотскую прощальную записку. Я вообще об этом не думал. Я просто снял бейсболку, вытер со лба легкую испарину, снова надвинул бейсболку на лоб и, включив толчком ладони низкую передачу, прыгнул через земляной бруствер, словно питбуль, завидевший перед собой зад почтальона.
Ощущение было в точности такое, как на втором спуске аттракциона «Уайлдкэт». Мне даже захотелось поднять руки и закричать. Но я не поднял рук, а продолжал цепляться за руль, с холодным интересом наблюдая за тем, как капот моего джипа проваливается во тьму, словно при въезде в неосвещенный туннель. Фары я не включал и мог лишь вообразить, как мимо меня проносятся крупные валуны, полусгнившие бревна и гранитные жилы.
Я так и не закричал.

* * *

В последние несколько дней я старался припомнить все, что можно, о Келли Дэйл и о том, как в шестом классе я учил ее вызывать в памяти все наши разговоры и случайные встречи, но большая часть воспоминаний так и осталась неясной и расплывчатой. Я работал преподавателем двадцать шесть лет — шестнадцать в средней школе и десять в старших классах. Лица, имена — все перепуталось в моей голове, но вовсе не потому, что уже тогда я пил. У меня хватало иных проблем, это так, но пьяницей я не был.
Я помню, что обратил внимание на Келли Дэйл в первый же день. Каждый учитель, который честно зарабатывает свой хлеб, просто обязан замечать потенциальных нарушителей порядка, необщительных индивидуалистов, записных клоунов и прочие типы, характерные для средней школы. Келли Дэйл не подходила ни под одну из этих категорий, однако она, бесспорно, была непохожим на других ребенком. Нет, в физическом плане в ней не было ничего особенного: как и положено в одиннадцать лет, она как раз теряла детскую угловатость, и ее лицо начинало приобретать уже вполне взрослую индивидуальность. Только ее русые, достававшие до плеч волосы выглядели несколько грубее и жестче, чем пушистые, аккуратно уложенные феном локоны или тугие косы других девочек, а если говорить совсем откровенно, то уже тогда на Келли Дэйл лежал легкий отпечаток заброшенности и нищеты, что в середине восьмидесятых не было большой редкостью даже в таком благополучном и процветающем округе, как Боулдер. Одежда, которую носила Келли, всегда казалась коротковатой и редко бывала чистой, а предательские складочки или морщинки свидетельствовали о том, что эту блузку или юбку сегодня утром вытащили из какого-то угла. Ее волосы, как я уже упоминал, почти никогда не производили впечатления ухоженных, а закалывала она их дешевыми пластмассовыми заколками, которыми, наверное, пользовалась еще во втором классе. Кожа Келли имела тот землистый оттенок, какой обычно встречается у детей, которые редко гуляют на свежем воздухе, проводя все свободное время перед телевизором. Впоследствии, однако, выяснилось, что я ошибался. Келли Дэйл была поистине уникальным ребенком — она вообще никогда не смотрела телевизор.
Впрочем, из всех моих догадок относительно Келли Дэйл правильных оказалось прискорбно мало.
Что заставило меня обратить внимание на Келли в день, когда я впервые пришел в мой последний шестой класс, так это ее глаза — ярко-зеленые, на удивление смышленые и странно настороженные в те моменты, когда она не напускала на себя скучающий вид и не отворачивалась (у нее была манера смотреть в сторону, если к ней обращались). Я хорошо помню ее взгляд и слегка насмешливый тон тихого голоса — голоса, одиннадцатилетней девочки, — каким она отвечала на мои вопросы в тот первый день, когда я вызвал ее к доске.
Припоминаю я и то, что тем же вечером прочел ее личное дело. Уже давно я взял за правило никогда не заглядывать в школьные досье до того, как познакомлюсь с ребенком поосновательнее, но в этот раз меня, должно быть, подвиг на это странный контраст между уверенным тоном девочки и ее внешним видом. Из личного дела я узнал, что Келли жила с матерью и приемным отцом в автогородке к западу от главного шоссе — на стоянке прицепов-трейлеров. В деле имелась и желтая карточка — «горчичник», вложенная туда еще преподавателем второго класса. В карточке говорилось, что родной отец Келли отбывает срок, который заканчивался, кстати, в том же году, и что папаша лишен родительских прав за жестокое обращение с дочерью. Когда я заглянул в единственный имевшийся в деле отчет инспекторши социальной службы округа, побывавшей в доме Келли, то между строк этого документа, написанного холодным, бюрократическим языком, прочел, что мать вовсе не стремилась оставить дочь у себя, а просто подчинилась решению суда. Очевидно, догадался я, это был один из тех не столь редких случаев, когда каждый из родителей старается использовать суд, чтобы «заново устроить свою жизнь». В данном случае проиграла мать, и суд назначил ее официальным опекуном девочки. Желтая карточка в деле означала, что Келли запрещается покидать территорию школы вместе со своим родным отцом и разговаривать с ним по телефону, если он позвонит; в случае же, если папаша будет замечен вблизи школьной игровой площадки, учителю или дежурному воспитателю предписывалось немедленно уведомить об этом директора школы и/или вызвать полицию.
Такие карточки-предупреждения имелись в делах слишком многих наших учеников.
Впрочем, торопливая запись, сделанная рукой преподавательницы, учившей Келли в четвертом классе, гласила, что ее «настоящий отец» погиб в автомобильной катастрофе предыдущим летом, и следовательно, «горчичник» можно было игнорировать. Рукописное добавление внизу отпечатанного на машинке листка с комментариями социального работника извещало также, что так называемый отчим Келли Дэйл на деле является просто сожителем ее матери и выпущен на свободу с испытательным сроком. А сидел он за ограбление ночного магазинчика в Арваде.
Что ж, обычное досье.
Зато в маленькой Келли Дэйл обычного было маловато. В эти последние несколько дней я понял, насколько странным оказалось наше общение. Мне нелегко припомнить лица и имена других моих учеников, потому что перед мысленным взором стоит только исхудавшее ли-
цо Келли Дэйл и ее удивительные зеленые глаза, а в ушах звучит ее тихий голос — ироничный в одиннадцать, саркастичный и вызывающий в шестнадцать. И не исключено, что за двадцать шесть лет работы в школе Келли Дэйл стала моей единственной настоящей ученицей. И вот теперь она охотилась за мной.

Пентименто3

Я очнулся, почувствовав на своем лице тепло костра. В первые мгновения мне показалось, что я все еще падаю, и я невольно вздрогнул, припоминая свои последние минуты — как загнал джип в шахту и как провалился в темноту. Я попытался поднять руки, чтобы снова схватиться за руль, но что-то удерживало их за спиной, да и сидел я на чем-то твердом, нисколько не напоминавшем сиденье автомобиля. Больше всего это «что-то» походило на обычную землю. Вокруг было совершенно темно, если не считать языков огня, плясавших прямо передо мной.
«Может быть, это — ад?» — подумал я, но мне почему-то ни капли в это не верилось, даже если допустить, что я умер. Да и пламя было обычным лагерным костром, обложенным по периметру крупными камнями.
Голова раскалывалась от боли; боль эта эхом отдавалась во всем теле, к тому же меня слегка покачивало, словно я все еще находился в падающем джипе, однако я сделал над собой усилие и попытался разобраться в ситуации. Я находился под открытым небом и сидел на земле в шести футах от большого, весело потрескивавшего костра; кроме того, я был одет в ту же одежду, когда предпринял попытку самоубийства.
– Черт! — сказал я вслух, чувствуя, как голову и мышцы ломит, словно с похмелья. Похоже, я снова сел в лужу. Надрался — и все испортил. Я только вообразил, что въехал на джипе в шахту. Проклятие!..
– На этот раз вы ничего не испортили… — донесся из темноты за моей спиной негромкий, мягкий голос. — Вы действительно въехали в штрек старой шахты.
Вздрогнув, я попытался обернуться, чтобы рассмотреть говорившего, но мне это не удалось. Опустив взгляд, я увидел веревку, которая пересекала мою грудь в нескольких местах. Я был крепко привязан к чему-то, быть может — к древесному пню или большому камню.
Потом я задумался, действительно ли произнес вслух слова «надрался» и «сел в лужу». Понять это было нелегко, поскольку голова продолжала дьявольски болеть.
– Это был интересный способ покончить с собой, — снова раздался женский голос. В том, что говорит женщина, я не сомневался. И что-то в этом голосе показалось мне смутно знакомым.
– Где… вы? — спросил я и понял, что охрип. Одновременно я попытался повернуть голову так далеко назад, как только мог, но наградой мне был лишь неясный намек на движение на границе неверного, красноватого света и ночной тьмы. Женщина, кто бы она ни была, держалась в тени. Зато я увидел, что и впрямь привязан к низкому валуну.
– Может, лучше спросить, кто я? — снова раздался странно знакомый голос. — Будет проще беседовать.
Я ответил не сразу. Слегка насмешливый тон показался мне настолько знакомым, что я был уверен — еще немного, и я вспомню, кому он принадлежит. Кому-то, кто нашел меня пьяным в лесу и привязал…
– Сдаетесь, мистер Джейкс? «Мистер Джейкс. Этот уверенный тон…»
Я пытался думать, но виски ломило с такой силой, что я невольно затряс головой. Это было похуже, чем самое страшное похмелье.
– Можете называть меня Роландом… — сказал я хрипло и прищурился, глядя на пламя. Я пытался выиграть хотя бы несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями.
– Нет, мистер Джейкс, не могу, — сказала Келли Дэйл, вступая в круг света и опускаясь на корточки между мной и огнем. — Для меня вы мистер Джейкс. К тому же Роланд — глупое имя.
Я кивнул. Разумеется, я узнал Келли сразу, хотя с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло лет шесть или семь. Я помнил, что в средней школе Келли осветлила волосы и коротко остриглась по панковской моде. Сейчас волосы у нее были по-прежнему светлыми, неровно подстриженными и с отросшими темными корнями, но она больше не зачесывала их наверх «под ирокеза». В одиннадцать ее глаза были большими и яркими; в семнадцать они казались еще больше, и в них тлел тусклый наркотический огонек. Сейчас они выглядели просто большими, а темные тени, залегавшие под нижними веками, теперь совершенно исчезли. Тело Келли тоже не казалось худым и костлявым, каким я помнил его в старших классах. Однако девушка оставалась тонкой, и ее фигуру трудно было назвать женственной — особенно под покровом джинсов и свободной фланелевой рубашки, наброшенной на темную трикотажную фуфайку. Лоб Келли был перевязан красным платком-банданой, и торчащие из-под него короткие волосы смешно топорщились над ушами. Кожа на щеках розовела в пламени костра. В руке Келли небрежно держала большой охотничий нож.
– Привет, Келли, — сказал я.
– Здравствуйте, мистер Джейкс.
– А ты случайно не хочешь меня развязать?
– Нет.
Я заколебался. В ее тоне не было и намека на шутку. Теперь мы разговаривали как двое взрослых: Келли было немного за двадцать, мне — пятьдесят с хвостиком.
– Это ты связала меня, Келли?
– Конечно.
– Зачем?
– Вы узнаете через несколько минут, мистер Джейкс.
– О'кей. — Я попытался расслабиться и привалился спиной к камню, делая вид, будто мне все нипочем и я привык каждый день проваливаться вместе с джипом в глубокую шахту, а придя в себя, обнаруживать перед глазами бывшую ученицу, которая угрожает мне ножом.
«А она действительно угрожает мне ножом?» — задумался я. Сказать наверняка было очень сложно. Правда, Келли держала нож довольно небрежно, но, с другой стороны, она не собиралась перерезать веревку и освобождать меня, поэтому объяснить, зачем ей нож, я не смог. И уж совсем некстати мне вспомнилось, что еще в школе Келли была порывиста, эмоционально неустойчива и порой вела себя непредсказуемо. Уж не сошла ли она с ума окончательно?
– Не совсем, мистер Джейкс, не совсем. Но близко к этому. Во всяком случае, многие люди думали… Ну, когда здесь еще были люди… Я моргнул.
– Ты что, читаешь мои мысли?
– Конечно.
– Как? — спросил я. Про себя я уже решил, что, пытаясь покончить с собой, я не погиб, и теперь все это чудится мне, пока я лежу без сознания в какой-нибудь больничной палате. Или на дне той же шахты.
– Му, — ответила Келли Дэйл.
– Прости, я что-то не…
– Му, — повторила она. — И не говорите, что не помните.
Но я уже вспомнил. Кажется, я рассказывал об этом моим старшеклассникам… Нет, пожалуй, это было все-таки в шестом классе. «Му» — китайское слово. На одном уровне «му» означает обычное «да», но на более высокой ступени дзэн учитель может использовать его, если ученик задает глупый вопрос, на который ответить однозначно невозможно. Так, например, в ответ на вопрос, наделена ли собака будда-началом, учитель сказал бы только «му», что на самом деле означало бы: «Я говорю «да», но подразумеваю — «нет»; настоящий же ответ таков: «Возьми свой вопрос назад».
– О'кей, — сказал я. — Тогда объясни хотя бы, почему я связан.
– Му, — ответила Келли Дэйл. Она встала на ноги и теперь возвышалась надо мной. Отблески огня играли на лезвии ножа.
Я пожал плечами, но, боюсь, у меня это не совсем получилось — мешали тугие веревки.
– Отлично, — проговорил я, чувствуя себя усталым, испуганным, сбитым с толку и сердитым. — Черт с ним…
«Если ты действительно можешь читать мои мысли, проклятая невротичка, полюбуйся-ка на это…» — И я мысленно нарисовал во всех подробностях поднятый вверх средний палец.
«Сядь на него и попрыгай».
Келли Дэйл рассмеялась. В шестом классе она смеялась очень редко, а в одиннадцатом никогда, однако это был все тот же запоминающийся смех, который я слышал считанное число раз — неистовый и взрывной, но не окончательно безумный; приятный, но слишком резкий, чтобы его можно было назвать веселым.
Потом она снова опустилась на корточки и направила длинный нож прямо мне в лицо.
– Вы готовы начать игру, мистер Джейкс?
– Какую игру? — Во рту у меня стало сухо-сухо.
– Я собираюсь здесь кое-что изменить, — заявила Келли Дэйл. — Быть может, некоторые изменения вам не понравятся, но чтобы избежать этого, вам придется найти меня и… остановить.
Я облизнул губы. За то время, пока она говорила, нож в ее руке не дрогнул ни разу.
– Что значит — остановить тебя?
– Остановить — значит, остановить. Убить меня, если сможете. Любым способом.
«О, черт… бедняжка и впрямь спятила!»
– Возможно, — кивнула Келли Дэйл. — Но игра должна получиться интересная.
Она быстро наклонилась вперед, и на одно безумное мгновение мне показалось, что девушка собирается меня поцеловать, но вместо этого она просунула лезвие ножа плашмя под веревки и несильно потянула. Затрещали пуговицы. Потом клинок соскользнул, и я почувствовал стальное острие у основания шеи.
– Эй, поосторожнее!..
– Ш-ш-ш!.. — прошептала Келли Дэйл и действительно поцеловала меня — один раз, совсем легко, пока ее рука с ножом двигалась слева направо и веревки распадались под лезвием.
Когда она отступила назад, я вскочил… попытался вскочить… Ноги затекли, словно заснули, и я едва не полетел в огонь. Лишь в последний момент мне удалось остановить падение, уперевшись в землю вытянутыми перед собой руками, которые тоже были не чувствительнее весело пылавших в костре поленьев.
– Черт! — вырвалось у меня. — Проклятие, Келли, это не…
Мне удалось встать на колени, и я повернулся к ней, так что костер оказался у меня за спиной.
Теперь я видел, что лагерь находился на какой-то поляне на гребне высокого холма. Где именно, я никак не мог сообразить, но было очевидно, что место это не должно находиться слишком далеко от устья выбранной мною шахты. В темноте я рассмотрел несколько валунов. Над верхушками сосен сиял Млечный Путь. В двадцати футах от костра стоял мой джип, целый и невредимый. Поднявшийся ветерок слегка раскачивал ветви сосен, и ароматные иглы негромко шуршали.
Келли Дэйл исчезла.

* * *

Когда я готовился стать школьным учителем, — а это было сразу после того, как я демобилизовался из армии и еще не очень хорошо представлял себе, зачем я это делаю (единственным объяснением служило то, что я просто не мог вообразить себе занятия более далекого от того, чтобы таскать на себе по вьетнамским джунглям тяжеленный вещмешок), — коронным вопросом, который обожали задавать нам профессора, было: «Кем вы хотите стать: пророком на горе или проводником в пути?». Суть этого вопроса заключалась в том, что существовало два типа учителей: «пророки», напоминавшие наполненные знаниями сосуды, которые время от времени переливали часть своих богатств в пустые кувшины учеников, и «проводники», которые подталкивали учеников к свету, пробуждая в молодых людях любопытство и жажду знаний. Отвечая на этот заковыристый вопрос, кандидат в учителя обязан был, разумеется, сказать, что хочет стать «проводником в пути»; это, в частности, означало, что хороший учитель должен не навязывать ребенку свои знания, а помогать делать собственные открытия.
Я, однако, довольно скоро обнаружил, что мне больше нравится быть «пророком на горе». Знания, факты, открытия, вопросы, сомнения и все, что хранилось в моем переполненном бочонке, я с удовольствием переливал в подставленные емкости моих двадцати — двадцати пяти учеников. Особенно мне нравилось работать с одиннадцатилетками, чьи кувшинчики все еще были пусты и не содержали ни лжи, ни ослиной мочи социальных предрассудков.
К счастью, существовало довольно много тем и предметов, которые меня весьма интересовали, в которых я более или менее разбирался и которыми мне от души хотелось поделиться с детьми. Я имею в виду мою страсть к истории и литературе, любовь к космическим путешествиям и авиации, мою университетскую специализацию в области экологии, неравнодушие к памятникам архитектуры, умение рисовать и рассказывать интересные истории, восхищение динозаврами и геологией, способность занимательно излагать свои мысли на бумаге, среднее знание компьютеров, врожденное чувство направления, ненависть к войне вкупе с пристрастием ко всему военному, мое близкое знакомство кое с какими отдаленными уголками мира и желание путешествовать, чтобы увидеть все его отдаленные уголки, извращенное чувство юмора, безусловное восхищение судьбами таких выдающихся исторических деятелей, как Линкольн, Черчилль, Гитлер, Кеннеди и Мадонна, мой талант лицедея и любовь к музыке, которая не раз приводила к тому, что, когда теплыми весенними или осенними днями мои шестиклашки устраивались в парке напротив школы послушать Вивальди, Бетховена, Моцарта или Рахманинова (для этого мы использовали мою портативную стереосистему, которую с помощью шестидесятифутового удлинителя подключали к розетке у парковых туалетов), учителя других классов раздражались и впоследствии выговаривали мне за то, что им пришлось закрыть окна — дескать, музыка отвлекала от занятий их учеников…
Иными словами, у меня было весьма много самых разнообразных интересов, чтобы оставаться «пророком на горе» на протяжении всех двадцати шести лет. «И некоторые из этих лет, — как гласила надпись на некоем надгробном камне, — были совсем неплохими».
Один из случаев, связанный с Келли Дэйл, произошел в «неделю изучения окружающего мира», которую муниципалитет устроил для шестиклассников, как только в бюджете появились средства на организацию экскурсии. На самом деле мы изучали природу и до этого похода, изучали на протяжении нескольких недель, но мои ученики навсегда запомнили путешествие вдоль Переднего хребта Скалистых гор и настоящие ночевки в старой лесной сторожке. Образовательная программа гордо именовала эти три дня и две ночи пеших переходов и полевых исследований «Практическими занятиями по ознакомлению и правильному восприятию окружающей среды». Дети и учителя называли их просто «эконеделей».
Я отчетливо помню тот теплый сентябрьский день, когда впервые привел класс, в котором училась Келли Дэйл, в горы. Дети уже побывали в сторожке и оставили на койках веши; затем мы совершили несколько недальних ознакомительных экскурсий, а за час до обеда я отвел ребят к бобровой запруде примерно в четверти мили от хижины, чтобы взять пробы на кислотность почвы. И вот я указал детям на заросли кипрея (Epilobium angustifolium, как я объяснил, потому что никогда не боялся добавлять в сосуд немного латыни), в изобилии росшего вдоль изломанного берега пруда, и заставил их найти легкие пушинки семян, скопившихся на земле или скользивших по водной глади. Потом я показал им золотые листья осины и объяснил, почему они «дрожат», то есть поворачиваются изнанкой: секрет здесь в том, что верхняя поверхность листа не получает достаточно солнечного света для полноценного фотосинтеза, поэтому лист прикрепляется черенком к ветке под таким углом, чтобы свет падал на обе его стороны. Еще я рассказал, что осины размножаются побегами, прорастающими из корней, поэтому большая осиновая роща, которой мы как раз любовались, в действительности является единым организмом. Потом мы разыскали поздние астры и дикие хризантемы, ожидавшие тех дней, когда безжалостные зимние ветры убьют их, и я попросил учеников найти красные листья лапчатки, земляники и герани.
Именно тогда, когда дети снова собрались вокруг меня тесным кружком, демонстрируя мне собранные букеты красных листьев и пучки веток, облепленных чернильными орешками-галлами, Келли Дэйл неожиданно спросила:
– А почему мы ко всему пришпиливаем бирки? Я помню, как вздохнул.
– Ты имеешь в виду — учим названия растений?
– Да.
– Имя — инструмент познания, — ответил я словами Аристотеля, которые уже много раз приводил в работе с классом. — Давая предметам свои наименования, мы учимся различать сущности.
Келли Дэйл чуть заметно кивнула и посмотрела на меня в упор, а я в который уже раз удивился резкому контрасту между ее удивительными, неповторимыми, ясными зелеными глазами и ничем не примечательной дешевой курточкой и вельветовыми брюками из «Кей Март»4.
– Но ведь все названия невозможно запомнить, — промолвила она так тихо, что другим детям пришлось наклониться вперед. Это был один из тех редких моментов, когда на теме урока сосредоточился весь класс.
– Да, выучить названия всех растений действительно невозможно, — согласился я. — Но если знаешь хотя бы некоторые из них, можно получать больше удовольствия от общения с природой.
Келли Дэйл покачала головой — почти нетерпеливо, как показалось мне тогда.
– Вы не понимаете, — сказала она. — Если вы не знаете всю природу, вы не сможете понять даже малую ее часть. Природа это… все. В ней все связано. И мы тоже являемся частью природы, которую изменяем одним своим присутствием, одним тем, что пытаемся понять ее…
Она замолчала, я же буквально онемел. Это, несомненно, была самая длинная речь, какую я когда-либо слышал от Келли. То, что она сказала, было абсолютно точным, но — я чувствовал это — имело довольно слабое отношение к тому, чем мы занимались в лесу.
Пока я искал ответ, который был бы понятен всем, Келли снова заговорила.
– Я вот что хотела сказать, — добавила она, больше раздраженная своим неумением объяснить, чем моей неспособностью понять. — Выучить часть этих вещей — все равно что разорвать на кусочки ту картину, о которой вы рассказывали во вторник… Ну, там где нарисована женщина…
– Мона Лиза, — подсказал я.
– Да. Так вот — это то же самое, что разорвать Мону Лизу и раздать всем людям по кусочку, чтобы каждый мог понять всю картину и полюбоваться ею.
Она снова остановилась и слегка нахмурилась; может быть, ей не понравилось собственное сравнение, а может быть, она была недовольна тем, что вообще заговорила.
Почти целую минуту в осиновой роще на берегу бобровой запруды стояла тишина. Признаюсь, я был совершенно огорошен. Наконец я спросил:
– Что ты предлагаешь, Келли?
Я полагал, она вообще не ответит — таким задумчивым, ушедшим в себя казалось мне ее лицо. Но наконец Келли тихо сказала:
– Закрыть глаза.
– Что? — переспросил я.
– Я предлагаю всем закрыть глаза, — повторила Келли Дэйл. — Если мы хотим видеть все, что нас окружает, мы должны обходиться без помощи умных слов.
Больше никто ничего не сказал, и мы все закрыли глаза — целый класс совершенно нормальных, неуправляемых одиннадцатилеток и я — их учитель. До сих пор я помню богатство ощущений и запахов, нахлынувших на меня в следующие несколько минут: доносящийся с вершины холма острый, карамельно-скипидаровый запах смолистой сосновой заболони; нежно-ананасовый аромат аптечной ромашки; пряный дух сухих осиновых листьев из рощи; сладкое благоухание гниющих на поляне последних грибов — млечников и сыроежек; влажный, йодистый дух ряски из пруда и — как фон — едва заметный аромат нагретой земли и старой хвои у нас под ногами. Я помню солнечное тепло, ложившееся тем далеким теплым сентябрьским днем на мое лицо, на руки, на ноги в хлопчатобумажных брюках. Звуки, которые я слышал в те несколько минут, я тоже вспоминаю столь же отчетливо и ясно, как и любые слова, какие я когда-либо слышал. Вот негромко плещет вода, переливаясь через слепленную из грязи и веток бобровую плотину; шелестят под ветром сухие плети ломоноса и высокие стебли горечавки; в лесу на склоне горы стучит дятел, и вдруг — так внезапно, что у меня даже перехватывает дыхание — раздается хлопанье крыльев канадских гусей, которые проносятся низко над прудом и, так и не подав голоса, поворачивают на юг, к шоссе, где расположены озера побольше.
Я до сих пор уверен, что, даже когда гусиная стая пронеслась над самыми нашими головами, ни один из нас не открыл глаз, боясь разрушить ткань волшебного заклинания. Мы как будто открыли для себя совершенно новый мир, и каким-то образом — непонятно, непостижимо и тем не менее бесспорно — Келли Дэйл стала нашим проводником.

* * *

Чтобы найти дорогу в Боулдер, мне пришлось дождаться рассвета. Ночь была слишком темной, лес — слишком густым, да и моя голова все еще болела слишком сильно, чтобы я рискнул спускаться с горы в темноте. «Кроме того, — подумал я с кривой улыбкой, — в темноте я могу свалиться в какую-нибудь шахту».
Когда взошло солнце, моя голова все еще разламывалась, а лес вокруг по-прежнему оставался очень густым — в нем не было ни дороги, ни тропы, по которой Келли Дэйл могла бы пригнать сюда джип — но я, по крайней мере, мог видеть, куда еду. На джипе я обнаружил множество царапин и небольших вмятин, порожек был погнут, эмаль кое-где облупилась, а на правой дверце красовалась длинная уродливая борозда, но все это были, так сказать, старые раны. Никаких следов падения в трехсотфутовую шахту на машине не оказалось. Ключи торчали в замке зажигания. Бумажник по-прежнему хранился у меня в кармане. Туристское снаряжение все так же кучей лежало в грузовом отсеке джипа. Быть может, Келли Дэйл и была сумасшедшей, но она ничего у меня не украла.
Накануне вечером я добирался до шахты около часа. Теперь, чтобы вернуться в Боулдер, я потратил почти три часа. Дорога через Сахарную Голову и Золотую гору, пролегавшая к северо-востоку от Джеймстауна и доходившая почти до шоссе Два Пика, была поистине адской, и я терялся в догадках, зачем Келли Дэйл понадобилось тащить меня так далеко. Если только… если только падение в шахту мне не пригрезилось, и она нашла меня где-то совсем в другом месте. Что не имело совершенно никакого смысла.
В конце концов, я выбросил это из головы, отложив решение загадки до тех пор, пока не доберусь домой. Чтобы начать день, мне необходимо было принять душ, проглотить пару таблеток аспирина и выпить полстаканчика чистого скотча — обычно только после этого я начинал чувствовать себя более или менее сносно.
Мне следовало почуять неладное задолго до того, как я доехал до Боулдера. Дорога в каньоне Левой Руки, которую я наконец увидел, когда выбрался из леса, и на которую свернул, держа путь на восток, была какой-то не такой. Теперь-то я понимаю, что должно было броситься мне в глаза: вместо гладкого асфальта под колесами автомобиля была небрежно залатанная бетонка. Ресторан Гринбрайера, стоявший на выезде из каньона у обочины тридцать шестого шоссе, тоже выглядел странно. Оглянувшись назад, я увидел, что площадка для автомобилей была значительно меньше, чем я ее помнил, крыльцо и входная дверь выкрашены в другой цвет, а на том месте, где вот уже несколько лет находился цветник, вырос высокий пирамидальный тополь. Кое-какие мелочи на коротком перегоне до Боулдера — например, слишком узкая обочина шоссе и завод «Бичкрафт» у подножия холмов, выглядевший как только что построенный, хотя он был закрыт уже лет десять — тоже должны были меня насторожить. Но я лелеял свою головную боль, размышлял о Келли Дэйл и своей неудавшейся попытке самоубийства, поэтому ничего не заметил.
На шоссе не было никакого движения. Ни одной машины, ни одного фургона или мотоциклиста, что было довольно странно, поскольку фанатики спандекса5 появляются на Нижнем шоссе каждый погожий день вне зависимости от времени года. Впрочем, вся необычность окружающего мира стала очевидной только тогда, когда я оказался в Боулдере на Северном Бродвее.
Здесь я не увидел ни одной машины. То есть нет… Десятки их были припаркованы вдоль тротуаров, но на проезжей части мне не встретилось ни одной. Не летали с полосы на полосу мотоциклисты. Пешеходы не перебегали дорогу на красный свет. Я почти достиг пешеходной зоны на Перл-стрит, когда понял, как пуст и безлюден город.
«Господи Иисусе! — помнится, подумал я. — Неужели началась ядерная война и всех жителей эвакуировали?»
Только потом я вспомнил, что холодная война давно закончилась и что несколько лет назад городской совет Боулдера — по причине, так и оставшейся неизвестной человечеству, единогласно решил игнорировать разработанные на случай войны планы эвакуации гражданского населения. Городской совет Боулдера давно вынашивал идею объявить наш город безъядерной зоной, так что ни один авианосец с ядерным оружием на борту не бросил якорь в боулдерской гавани. Иными словами: даже если бы находящийся в шести милях от города завод «Роки-Флэтс», производящий ядерное оружие, превратился в пузырящееся радиоактивное озеро, никто не позаботился бы об эвакуации. Да и политкорректные граждане Боулдера, — а их среди городского населения большинство, — скорее бы стали протестовать против проникающей радиации, нежели согласились эвакуироваться.
В таком случае, куда же подевались жители?
Спустившись с горки перед прогулочной зоной на Перл-стрит, я сбросил скорость, и мой открытый джип тащился, словно черепаха.
Но аллея исчезла. Деревья, искусственные холмы, живописные кирпичные дорожки, цветочные клумбы, попрошайки, тележка Фредди с хот-догами, скейтбордисты, уличные музыканты, торговцы наркотиками, скамейки, киоски и телефонные будки — все куда-то пропало.
Аллея сгинула, но сама Перл-стрит никуда не делась. Просто она вновь стала такой, какой была много лет назад — до того, как ее замостили кирпичом, разбили клумбы и пустили уличных музыкантов. Свернув на нее, я медленно поехал по безлюдному бульвару, разглядывая аптеки, скромные магазины готового платья и недорогие ресторанчики, выстроившиеся вдоль тротуаров там, где уже давно обосновались роскошные бутики, магазины подарков и дворцы мороженого компании «Хааген-Датс». Все это напоминало мне Перл-стрит начала семидесятых — именно так она выглядела, когда я переехал в Боулдер.
Потом я проехал мимо стейк-хауза Фреда, где мы с Марией изредка ужинали по пятницам, если у нас оставалось немного денег, и понял, что это настоящая Перл-стрит начала семидесятых. Фред, в конце концов, признал себя побежденным, сдался, не в силах вносить такую же арендную плату, какую платили модные бутики, заполонившие вновь созданную прогулочную зону. Когда это было?.. По меньшей мере, лет пятнадцать назад.
Еще одно подтверждение своей безумной догадке я получил, увидев старый кинотеатр «Арт Синема», в котором шла картина Бергмана «Шепоты и крики», хотя я помнил, что он перестал быть нормальным кинотеатром лет десять назад. В каком году вышли на экран «Шепоты и крики», я точно не знал, но мне казалось, что мы с Марией смотрели его еще до переезда в Боулдер, году этак в шестьдесят девятом, вскоре после моей демобилизации.
Мне не хочется перечислять все прочие странности: автомобили старых марок у тротуаров, устаревшие дорожные знаки, антивоенные граффити и «куриные лапки» на стенах домов, — да я и сам в тот день не пытался составить подробный список. После Перл-стрит я ехал так быстро, как только мог, спеша поскорее попасть в свою квартиру на Тридцатой улице, и лишь мельком отметил, что сквер Кроссроудз в конце бульвара Кэньон, хотя и никуда не исчез, был все же значительно меньше, чем мне помнилось.
Здания, в котором находилась моя квартира, вообще не было. Несколько минут я стоял в своем открытом джипе, рассматривая пустыри, деревья и старые гаражи, которые врастали в землю на том самом месте, где должен был находиться мой многоквартирный дом, и боролся с желанием закричать или завыть. И дело было вовсе не в том, что вместе с домом куда-то подевались моя квартира, вся одежда и кое-какие мелочи, которые были дороги мне как память о прошлой жизни (несколько любительских фотографий Марии, на которые я все равно никогда не смотрел, медали и значки, завоеванные в софтболь-ных баталиях, и грамота финалиста конкурса «Учитель года-84») — дело в том, что вместе с домом куда-то исчезли мои четыре бутылки со скотчем.
Только потом я сообразил, насколько глупой была подобая реакция, и поехал к ближайшей винной лавке, которую смог найти — старому семейному магазинчику на Двадцать восьмой улице, возле которого еще вчера был разбит небольшой скверик. Войдя в незапертую дверь, я для очистки совести немного покричал, и когда никто не откликнулся, что меня нисколько не удивило, взял с полки три бутылки «Джонни Уокера». Потом, оставив на прилавке кучу банкнот (может быть, я и псих, но не вор), я вышел обратно на стоянку, чтобы наконец выпить и как следует обдумать случившееся.
Должен сказать, что никакой внутренней борьбы во мне не происходило. Я сразу понял, что все вокруг каким-то образом изменилось.
Идея, что я умер или попал в некий «забытый год» (как в сериале «Даллас», шедшем по телевизору несколько лет назад) и что я вот-вот проснусь, услышу, как Мария плещется в душе, а Алан возится с игрушками в гостиной, и пойму, что моей учительской карьере ничто не грозит и что жизнь моя снова в порядке, мною даже не рассматривалась. Нет, все это существовало в действительности — и моя незадавшаяся жизнь, и это странное место. Я не сомневался, что нахожусь в самом настоящем Боулдере, только этот Боулдер выглядел постаревшим на двадцать пять лет. И, надо сказать честно, я был просто потрясен тем, каким убогим и провинциальным оказался этот городишко.
Маленький, жалкий и пустой… Над Флэтайронскими горами кружили какие-то крупные крылатые хищники, но в городе стояла мертвая тишина. В неподвижном летнем воздухе не раздавалось ни отдаленного гула автомобильных моторов, ни гудения реактивного лайнера в вышине, и только теперь я осознал, насколько привычен этот шумовой фон для слуха коренного горожанина.
Разумеется, я не знал, виновато ли в случившемся стихийное возмущение пространственно-временного континуума или дефект хроносинкластического инфундибулума, однако у меня было сильное подозрение, что нет. Я был почти уверен, что все это имеет какое-то отношение к Келли Дэйл. Именно к такому выводу я пришел, когда первая из трех бутылок «Джонни Уокера» наполовину опустела.
Потом зазвонил телефон.
Это был старый телефон-автомат, висевший на стене винной лавки в двадцати шагах от меня. Даже чертов телефон был другим — на стекло открытой укороченной кабины был нанесен логотип телефонной компании «Белл», а не «Ю. Эс. Уэст» или кого-то из их конкурентов; на металлических частях тоже красовалась эмблема «Белл». Одного взгляда на эту будку было достаточно, чтобы вызвать у меня легкий приступ ностальгии.
Я дал телефону позвонить двенадцать раз и только потом поставил бутылку на капот джипа и не спеша двинулся к будке. Возможно, думал я, сам Господь Бог решил обратиться ко мне и объяснить, что я умер и был отправлен в чистилище, поскольку ни для рая, ни для ада я не подхожу.
– Алло?..
Возможно, мой голос звучал немного странно. Мне, во всяком случае, так показалось.
– Привет, мистер Джейкс.
Это, конечно, была Келли Дэйл. Да я, конечно, и не рассчитывал, что ко мне обратится Господь.
– Что происходит, девочка?
– То, что я спланировала, — произнес ее негромкий мягкий голос. — Вы готовы начать игру?
Я обернулся через плечо на оставленную бутылку и пожалел, что не захватил ее с собой.
– Игру?
Я оставил трубку болтаться на проводе, вернулся к машине, глотнул из бутылки и снова подошел к автомату.
– Ты еще здесь, девочка?
–Да.
– Так вот: я не собираюсь играть. Я не хочу ни охотиться за тобой, ни делать что-либо с тобой или для тебя. Comprende?
– Oui. — Это была еще одна игра, которую я внезапно вспомнил: мы играли в нее в шестом классе. Тогда мы частенько начинали предложение на одном языке, потом переходили на другой, а заканчивали на третьем. Но я так и не удосужился спросить, где и когда эта одиннадцатилетняя девочка выучила основы полудюжины иностранных языков.
– О'кей, — сказал я. — Я уезжаю немедленно. Будь осторожна, детка. И держись от меня подальше, понятно? Ciao.
Я швырнул трубку на рычаг и минуты две с опаской рассматривал аппарат. Но телефон больше не звонил.
Уложив бутылки на полу так, чтобы они не разбились, я поехал по Двадцать восьмой улице на север и вскоре добрался до Диагонали — четырехполосного шоссе, которое тянется до Лонгмонта и даже дальше, словно нанизывая на себя небольшие городки и поселки, расположенные вдоль Переднего хребта. Первое, что бросилось в глаза: боулдерский участок Диагонали был двухполосным. Когда же его расширили?.. В восьмидесятые, что ли?..
Потом я заметил, что шоссе заканчивалось всего в четверти мили от города. Дальше к северо-востоку не было не только дороги, но и ферм, полей, фабрики «Китайские пряности», завода «Ай-Би-Эм» и железнодорожных путей — даже тех зданий и сооружений, которые стояли здесь в семидесятые. Зато в этом месте пролегала огромная трещина — гигантский разлом по меньшей мере двадцати футов в глубину и тридцати в ширину. Казалось, эту трещину, отделившую Боулдер и шоссе от прерии, оставило землетрясение. Провал тянулся с северо-востока на юго-запад насколько хватало глаз, и переправить через него джип нечего было и думать.
– Ладно, — громко сказал я. — «Один — ноль» в пользу девочки.
Развернув машину, я поехал обратно к Двадцать восьмой улице. Я помнил, что в семидесятые короткого Нижнего шоссе еще не было, поэтому собирался пересечь город и добраться до его южной окраины, где начиналось ведущее на Денвер шоссе № 36.
Но и там путь мне преградила трещина, которая, похоже, тянулась на запад до самого Флэтайронского хребта.
– Отлично, — сказал я, обращаясь к горячему, полному солнца небу. — Картина ясна. Правда, оставаться мне все равно не хочется. Впрочем, все равно спасибо.
Мой джип довольно стар и выглядит не слишком презентабельно, зато он всегда делает то, чего я хочу. Несколько лет назад я установил на переднем бампере электрическую лебедку и намотал на барабан две сотни футов крепкого стального троса. Сейчас я включил ее, освободил тормоз барабана, зацепил конец троса за крепкий столб футах в тридцати от края трещины, снова задействовал стопор лебедки и приготовился медленно спускаться по пятидесятиградусному откосу.
Я не знал, сумею ли подняться по противоположному склону даже на самой низкой передаче, но решил, что для меня сейчас гораздо важнее спуститься вниз, а там я что-нибудь придумаю. В худшем случае, я всегда смогу вернуться обратно, найти бульдозер и проложить собственную дорогу из этой ловушки. Все годилось, лишь бы не играть с Келли Дэйл по ее правилам.
Я как раз перевалил задними колесами через край трещины и висел на тросе, когда раздался первый выстрел. Пуля расколотила правую сторону ветрового стекла и перебила «дворник».
На мгновение я застыл. Не слушайте того, кто будет утверждать, будто приобретенные на поле боя рефлексы остаются с человеком навсегда.
Вторая пуля разбила правую фару и вышла через подножку. Куда попала третья, я не знаю, поскольку мои вьетнамские рефлексы наконец сработали, и, вывалившись из джипа, я укрылся за краем обрыва, зарывшись лицом в пыль. Она (я не сомневался, что это была Келли Дэйл) выстрелила семь раз, и каждая пуля производила в моем джипе какое-нибудь разрушение. Келли разбила зеркало заднего вида. Прострелила оба передних колеса и расколотила последние две бутылки «Джонни Уокера», которые я, завернув в рубашку, заботливо спрятал под водительским креслом.
Я ждал почти час, прежде чем решился выползти из расселины и осмотреть окрестности в поисках сумасшедшей женщины с винтовкой. Потом, произнеся несколько горьких слов над разбитыми бутылками, кое-как выволок джип из оврага. Левое переднее колесо я заменил запаской и, сев за руль, поковылял в город, собираясь заехать за новой резиной в магазин на Перл-стрит — если, конечно, он уже там был. Но по дороге я передумал. Заметив на углу Двадцать восьмой и Арапахо другой джип, я просто встал рядом и снял с него колесо с новенькой резиной повышенной проходимости. Тут я решил, что моя запаска, пожалуй, находится не в очень хорошем состоянии, да и резина на задних колесах выглядит довольно жалко, по сравнению с этими новенькими покрышками-«вездеходами», поэтому дело кончилось тем, что я сменил все четыре колеса. Наверное, проще было бы замкнуть накоротко провода и угнать этот новенький джип вместо того, чтобы, бранясь и обливаясь потом на жарком июльском солнце, перекидывать четыре колеса с одной машины на другую, однако я этого не сделал. Очевидно, я питаю к своему «старичку» нечто вроде сентиментальной привязанности.
Был ранний вечер, когда я подъехал к магазину спортивных товаров братьев Гарт и выбрал винтовку «ремингтон» с двадцатикратным оптическим прицелом, револьвер калибра 38, охотничий нож Ка-бар, похожий на те, которые ценились во Вьетнаме, и столько патронов, чтобы можно было начать и выиграть небольшую войну. Затем я наведался в магазин военного обмундирования на углу Перл и Четырнадцатой улицы и нашел там неплохие ботинки, с полдюжины пар носков, камуфлированный охотничий жилет, несколько заплечных ранцев с сухим пайком, новенькую бензиновую плитку Кольмана, запасной бинокль, прорезиненную плащ-палатку, которая была намного лучше моего старого дождевика, несколько мотков крепкой нейлоновой веревки, новый спальный мешок, два компаса, модную охотничью кепку, в которой я наверняка выглядел полным идиотом, и еще несколько коробок с патронами для «ремингтона». Уходя из магазина, я не стал оставлять на прилавке денег — у меня создалось ощущение, что владелец лавочки вряд ли когда-нибудь вернется.
Потом я вновь заглянул в винную лавочку на Двадцать восьмой улице, но все полки в ней оказались пусты. То же самое повторилось еще в четырех винных магазинах, которые я посетил.
– Ах ты дрянь! — сказал я пустой улице.
В старой будке на другом конце автомобильной стоянки зазвонил телефон. Он звонил, пока я не торопясь доставал из коробки «полицейский специальный», вскрывал картонку с патронами и заряжал барабан, и замолчал только после третьего выстрела, когда я попал точно в середину наборного диска.
В ту же минуту зазвонил телефон-автомат через улицу от меня.
– Послушай ты, маленькая дрянь, — рявкнул я, сняв трубку. — Я принимаю твою дурацкую игру, если ты оставишь мне что-нибудь выпить.
Она ответила тут же.
– Найдите меня и остановите — и можете пить сколько угодно, мистер Джейкс. — раздался голос Келли Дэйл.
– Но все будет как было? Все вернется? — Произнося эти слова, я огляделся по сторонам, почти рассчитывая увидеть ее дальше по улице. в соседней телефонной будке.
– Угу, — отозвалась Келли Дэйл. — Вы даже сможете снова отправиться в горы и броситься в ту же шахту. Больше я не стану вмешиваться.
– Так я действительно… упал туда? Я что, умер? И ты — моя кара небесная?
– Му, — ответила Келли Дэйл. — Вы помните два других наших похода в ту эконеделю? Я на минуту задумался.
– Станция фильтрации воды и дорога через Трэйл-Ридж?..
– Очень хорошо, — сказала Келли Дэйл. — Вы найдете меня в одном из двух мест, что расположено выше над уровнем моря.
– Но шоссе… Оно продолжается дальше на запад или… — начал я и осекся. Я обращался к коротким гудкам в трубке.

Палимпсест6

В день, когда я застиг Келли Дэйл врасплох неподалеку от горного поселка Уорд, она едва меня не убила. Припомнив свою вьетнамскую выучку, я устроил засаду по всем правилам, выбрав для этого участок, где дорога, проходившая по каньону Левой Руки, начинала взбираться к шоссе Два Пика. В этой части Переднего хребта существовало только три пути, по которым можно было подняться к Континентальному водоразделу7, и я знал, что Келли изберет самый короткий.
В старом дровяном складе в Уорде я нашел бензопилу. Сам поселок был, разумеется, пуст; впрочем, еще до того, как Келли Дэйл перенесла меня в это место, Уорд не насчитывал более сотни жителей — в основном здесь обитали хиппи, облюбовавшие это место в шестидесятые. Со временем старый шахтерский поселок превратился в свалку, где то и дело попадались брошенные механизмы, недостроенные дома, штабеля дров, горы мусора и полуразломанные бытовки геодезической службы. Засаду я устроил в седловине чуть выше поселка, предварительно спилив две сосны, чтобы блокировать дорогу. Сам я спрятался в осиновой роще и стал ждать.
«Бронко» Келли Дэйл появился на дороге ближе к вечеру. Остановившись у завала, она выбралась из машины и, бросив взгляд на поваленные деревья, посмотрела в мою сторону. Не ожидая подвоха, я вышел из укрытия и шагнул к ней. «Ремингтон» я оставил в роще; со мной был только револьвер, заткнутый за пояс брюк, и нож в ножнах.
– Эй, Келли, — крикнул я, — давай поговорим.
Вместо ответа она нырнула в открытую дверцу «бронко» и схватила мощный лук, сделанный из какого-то темного композита. Прежде чем я успел вымолвить слово, Келли сноровисто приладила стрелу и выпустила ее. Охотничья стрела со стальным зазубренным наконечником, способным нанести опасную рану даже крупному зверю, прошла у меня под левой рукой и, разорвав куртку, зацепив кожу под мышкой, пропахав глубокую борозду в левом боку, вонзилась в ствол осины.
На мгновение я почувствовал себя пришпиленным к дереву; я был беспомощен, как жук, приколотый булавкой к подушечке энтомологической коробки, и мог только смотреть, как Келли Дэйл снова поднимает лук. Я не сомневался: вторая стрела вонзится мне точно под ребра. Но прежде чем Келли Дэйл успела выстрелить во второй раз, я сунул руку под куртку и, выхватив из-за пояса револьвер, выпалил навскидку, практически наугад, не особенно надеясь попасть. Увидев, что Келли бросилась под прикрытие «бронко», я кое-как выдрался из своей порванной куртки и залег за толстым стволом упавшего дерева.
Минуту спустя я услышал, как взревел мотор «бронко», однако не рискнул высунуться из своего укрытия, пока вездеход Келли, без труда перевалив через устроенный мною завал и развернувшись в обратном направлении, не промчался через поселок и не исчез из виду за поворотом петляющей по дну каньона дороги.
Мне понадобилось снова побывать в Боулдере, который на сей раз выглядел, как в начале восьмидесятых, но оставался таким же безлюдным. Я надеялся найти бинты и антибиотики и как следует обработать рану в боку и на руке. Сейчас глубокая борозда на ребрах уже начала зарубцовываться, но она все еще давала о себе знать при каждом резком движении или глубоком вздохе.
Теперь я не расставался с винтовкой ни на минуту.

* * *

Невзирая на то, что я в течение двух лет являлся на уроки под хмельком, у окружной комиссии по образованию не хватало духу уволить меня. В моем контракте было специально оговорено, что пока я занимаю должность учителя, каждый случай некомпетентности или нарушения трудовой дисциплины должен быть запротоколирован одним или несколькими представителями школьной или окружной администрации. Кроме того, мне полагалось по меньшей мере три возможности исправиться, причем процедура с аттестацией должна была каждый раз повторяться сначала. На деле же школьная администрация оказалась слишком трусливой, чтобы регистрировать мои промахи. Кроме того, исправляться я не желал, и школьное начальство было очень занято, стараясь, с одной стороны, спрятать меня от комиссии, а с другой — избавиться от пьянчужки в обход законной процедуры.
Но слухи распространялись, и в конце концов в школу прислали доктора Максину Миллард — главного инспектора средних школ округа и изрядную язву: понаблюдать за мной и сделать необходимое количество предупреждений, дать положенное количество возможностей исправиться, а потом вышибить меня законным порядком.
Но я всегда знал, когда именно наша «доктор Макс» должна пожаловать в школу, и сказывался в эти дни больным или по крайней мере, старался не появляться на работе под хмельком. Но потом решил: черт с ними, пусть делают, что хотят.
И они своего добились. Контракт был аннулирован, и меня уволили за три года и два дня до положенной мне досрочной пенсии.
О своей работе я не жалею. Я скучаю только по детям — даже по угрюмым, прыщавым старшеклассникам. И все же малышей, которых я учил в начальной школе, я помню гораздо лучше. И тоскую по ним сильнее.
Пророк без горы не пророк, трезв он или пьян.
Этим утром я долго спускался с горы Флагшток по следам колес машины Келли и, оказавшись там, где должен был располагаться парк Чатоква, обнаружил, что Боулдер исчез, а на его месте снова появилось Внутреннее море. Только на этот раз за долгими песчаными отмелями, пересеченными низкой, едва выступающей над илистыми плывунами, дамбой, виднелся крутобокий скалистый остров, на вершине которого высился обнесенный стеной город. Над городом царил огромный каменный собор, и на самой высокой башне его я увидел фигуру Михаила Архангела, который стоял, подняв меч и попирая ногами корчащееся чудовище. На кольчужном башмаке святого сидел петух, символизирующий вечную бдительность.
– Господи, Келли! — произнес я, обращаясь к следам колес, которые вели через дамбу к собору. — Тебе не кажется, что это уже чересчур?
Разумеется, это был Монт-Сен-Мишель — точная копия, вплоть до последнего стекла в оконных витражах и малейшего изгиба кованых железных парапетов. Я уже почти забыл, как показывал своим шестиклашкам слайды с его изображением. Это величественное сооружение меня давно интересовало, и однажды летом я даже свозил туда свою семью. На Марию собор не произвел особенного впечатления, но десятилетний Алан был в полном восторге. Мы с ним покупали все книги о соборе, какие только могли достать, и всерьез обсуждали возможность построить из бальзы модель собора-крепости.
Старенький «бронко» Келли Дэйл был припаркован у ворот. Я остановился рядом, достал винтовку, загнал патрон в патронник и, войдя в арку, стал осторожно подниматься по вымощенной булыжником улочке. Мои шаги будили гулкое эхо. Через несколько десятков метров я ненадолго остановился, чтобы взглянуть поверх бастионов на Флэтайронские горы, блестевшие под жарким колорадским солнцем. Одновременно я прислушивался, стараясь уловить звук шагов Келли за шорохом плещущихся у подножия острова ленивых волн, и в конце концов мне почудилось, что я слышу какой-то шум, доносящийся сверху, из собора.
Собор, в который я вошел, соблюдая все предосторожности, был пуст, но на главном алтаре лежала тоненькая, переплетенная в кожу книжка со страницами из плотного, тяжелого пергамента. Я поднял ее и прочел:

Co sent sent Rollanz que la mort le respent
Devers la teste sur le quer li descent
Desuz un pin i est alez curanz
Sur l’erbe verte si est culchiez adenz
Desuz lui met s‘espree e l’olifant
Turnat sa teste vers la paiene gent.

Это были французские стихи одиннадцатого века, я помнил их по последнему курсу колледжа. Переводу таких стихотворений я посвящал все свободное время последние несколько месяцев перед тем, как меня призвали в армию.

Почуял граф — приходит смерть ему,
Холодный пот струится по челу.
Идет он под тенистую сосну,
Ложится на зеленую траву,
Свой меч и рог кладет себе на грудь.
К Испании лицо он повернул…

Я положил книгу и крикнул в темноту собора:
– Это что, угроза?!
Только эхо было мне ответом.
Стихи на следующей странице принадлежали Теобальду Наваррскому, поэту тринадцатого века:

Nus hom ne puet ami reconforter
Se cele non ou il a son cuer mis.
Pour ce m’estuet sovent plaindre et plourer
Que nus confors ne me vient, ce m’est vis,
De la ou j’ai tote ma remembrance
A dire voir.
Dame, merci! Donez moi esperance
De joie avoir.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы разобраться в этом. Наконец я понял:

Нет утешенья в боли и страданьи,
Спокойны мы лишь там, где сердце дом нашло.
Мне остаются только слезы и стенанья,
Поскольку сердце мир не обрело,
В местах, где некогда я счастье черпал полной мерой.
Да и любовь моя, по правде говоря,
Проклятьем обернулась для меня.
Благоволите ж в утешенье мне подать,
Надежду, что не буду вечно я страдать…8

– Келли! — снова крикнул я, обращаясь к теням на стенах собора. — Мне не нужно это дерьмо!
Ответа не последовало, и я поднял винтовку и выстрелил в витражное стекло сбоку от алтаря. Когда я уходил, под сводами собора еще звучало эхо выстрела и сыплющихся на каменный пол стекол.
Возвращаясь по дамбе на берег, я бросил книгу в зыбучие пески.

* * *

Когда после аварии, в которой погиб Алан, я вернулся из больницы домой, то обнаружил, что Мария вынесла из комнаты сына все его вещи и убрала куда-то фотографии и другие мелочи, которые напоминали бы о нем. Исчезла одежда Алана. Исчезли плакаты и фотографии со стен. Исчезли все игрушки, все свисавшие на нитках с потолка модели космических кораблей из сериала «Звездный путь», и даже на письменном столе Алана царили необычный порядок и пустота. Не увидел я стеганой попонки для коня-качалки, которую Мария смастерила для нашего сына за месяц до его рождения. На кровати не осталось даже белья: матрас, стены и полки в стенном шкафу были голыми и пустыми, словно в приготовленной для новых пациентов больничной палате или в казарме накануне прибытия партии новобранцев.
Только никаких новобранцев не ожидалось.
Даже из фотоальбомов Мария вытащила все снимки Алана. Можно было подумать, что тех лет, что он прожил на свете, не существовало. Семейный снимок, который мы держали на туалетном столике в спальне, исчез вместе со множеством моментальных снимков, прикрепленных магнитами к холодильнику. Даже сделанная в пятом классе школьная фотография Алана больше не стояла в книжном шкафу в кабинете, а из обувных коробок пропали все его младенческие карточки.
Я так и не узнал, отдала ли Мария одежду, игрушки и спортивное снаряжение Армии Спасения, сожгла ли фотографии или просто закопала. Говорить об этом она не желала. Ни об этом, ни о самом Алане. Когда я все-таки затевал этот разговор, в глазах Марии появлялось выражение упрямства и отстраненности, и вскоре я научился абсолютному молчанию.
Все это случилось на следующее лето после того, как я расстался с шестыми классами. Алан был примерно на год моложе Келли Дэйл; сейчас бы ему исполнилось двадцать два, он бы уже закончил колледж и пробивал себе дорогу в жизни. Но мне почему-то очень трудно это представить.

* * *

Я шел по следу Келли Дэйл к перевалу Трэйл-Ридж, оставив джип у границы тундровой зоны. Считалось, что через перевал ведет дорога, но на самом деле ни дороги и никаких других следов человеческого присутствия здесь не наблюдалось. Только первозданная тундра — вверх по склону от пояса лесов.
Когда я вышел из-под защиты деревьев, сразу стало намного холоднее. Еще утром, когда я проснулся в своем высокогорном лагере, мне показалось, что наступила поздняя осень. Небо было свинцовым, долины внизу затянуло плотными, скрывавшими поперечные морены и распадки, облаками, а упирающиеся в склоны гор края этого облач-
ного покрывала закручивались спиралями и тянулись вверх языками седого тумана. Морозный воздух был холоден и сух. Обругав себя последними словами за то, что не захватил перчатки, я сжал пальцы в кулаки и спрятал их в карманы куртки, держа тяжелую и холодную винтовку под мышкой.
Проходя мимо последних чахлых, пригнувшихся к самой земле деревьев, я попытался припомнить общее название этих древних карликов, выросших на самой границе пояса лесов и тундры.
«Крамхольц, — сказал мне чуть не в самое ухо голос Келли Дэйл. — Что означает «эльфово дерево» или «скрюченный лес».
Я упал на колено на заиндевевший мох и мгновенно взял винтовку на изготовку. Но на сотни метров впереди была только промороженная тундра — и никого. Тогда я обернулся, чтобы проверить оставшуюся позади опушку леса, где лежали огромные валуны, способные скрыть фигуру человека. Но и там ничто не двигалось.
«Мне очень нравятся термины, которые относятся к тундре, и некоторые я узнала от вас, — продолжал звучать у меня в голове голос Келли Дэйл. До сих пор она разговаривала со мной подобным образом считанное число раз. — Крамхольц, каменистая тундра, полевка-экономка, арктическая лягушка-дьячок, снежная камнеломка, оползневые террасы, куропаточья трава и узколистная пушица, желтобрюхий сурок, вечная мерзлота, нивационная впадина9, шафранный крестовник, зеленолистные колокольчики-куранты, осока-склерия…
Я снова поднял голову и вгляделся в серую тундру, над которой гулял холодный ветер. Никого. Однако я ошибся, посчитав, что на этой унылой наклонной равнине нет ни одного человеческого следа. Через пятно вечной мерзлоты тянулась к седловине довольно заметная тропа, и я двинулся по ней.
– Мне казалось, что ты недолюбливаешь научные названия, — громко сказал я, держа винтовку наготове, на сгибе локтя. Мои ребра и внутренняя поверхность руки, куда попала стрела Келли, начинали болеть.
«Мне нравится их поэтичность».
Ее голос раздавался только у меня в голове, а не в ушах. Единственным настоящим звуком, который я слышал, была заунывная песня ветра. Впрочем, если не считать моего собственного голоса, который тоже был реальным.
«Помните, мистер Джейкс, вы читали нам отрывок из Роберта Фроста? Ну, где он рассуждает о поэзии?..»
Граница лесотундры осталась метрах в двухстах позади меня. У самого перевала я видел несколько гигантских валунов размером с дом, но они находились метрах в трехстах впереди и чуть левее тропы. Возможно, Келли Дэйл пряталась за ними, Я просто чувствовал, что она где-то совсем близко.
– Какое это было стихотворение? — Я решил, что если сумею заставить ее говорить, думать, то, может быть, она отвлечется и не заметит моего приближения.
«Не стихотворение. Вы читали нам предисловие Фроста к одной из его книг. В нем говорилось, какое впечатление должно производить поэтическое слово».
– Что-то не припомню, — солгал я.
На самом деле я помнил. Я прочел этот отрывок моим старшеклассникам за несколько недель до того, как Келли Дэйл бросила школу и скрылась в неизвестном направлении.
«Фрост писал, что удовольствие от стихотворения должно говорить само за себя. Он утверждал, что стихотворение начинается с восторга и восхищения, а заканчивается мудростью. И еще он говорил, что впечатление — это то же, что и любовь».
– Гм-м… — пробормотал я, быстро шагая через участок вечной мерзлоты. Мое дыхание вырывалось изо рта облачком пара. Забыв о холоде, я сжимал винтовку обеими руками.
– Напомни, что еще там было?
«Остановитесь-ка на минутку».
Голос Келли Дэйл прозвучал у меня в голове невыразительно и ровно.
Я остановился и перевел дух. Огромные валуны находились теперь не дальше, чем в пятидесяти метрах. Тропа, по которой я шел, пересекала небольшую каменистую площадку и похоже когда-то служила женщинам, старикам и детям из племен пауни и юта самой удобной дорогой через Водораздел. Выглядела она так, словно ею пользовались совсем недавно и волокуши юта только что скрылись за каменистым перевалом.
«Я не думаю, что индейцы протаптывали тропы. Они вообще старались не оставлять следов, — раздался у меня в мозгу тихий голос Келли Дэйл. — Посмотрите вниз».
Я послушно опустил голову, хотя еще не отдышался до конца. Высота и прилив адреналина сделали свое дело, и я испытывал легкое головокружение. На небольшом уступе между двумя близкими скалами, куда нанесло немного земли, торчало какое-то растение. Ветер нес злые, колючие снежинки. Температура была градусов двадцать, а может быть, и ниже.
«Посмотрите внимательнее».
Продолжая хватать ртом воздух, я опустился на одно колено. Когда Келли Дэйл заговорила снова, я воспользовался возможностью, чтобы загнать патрон в ствол винтовки.
«Видите эти маленькие канавки в земле, мистер Джейкс? Они выглядят точь-в-точь как крошечные дорожки или колеи санок, проехавших по тундре. Помните, что вы нам о них рассказывали?»
Я отрицательно покачал головой, не забывая, впрочем, краем глаза следить за окрестностями, надеясь первым уловить малейшее движение Келли. Но я действительно не помнил. Мой интерес к экологии альпийской тундры давно угас, как, впрочем, и все остальные. От былой страсти не осталось даже уголька.
– Расскажи мне, что помнишь, — попросил я громко, словно надеясь, что эхо ее беззвучных слов укажет мне, где она скрывается.
«Сначала это были ходы, прорытые гоферовыми сусликами, — зазвучал в ответ ее негромкий голос, в котором мне почудились довольные нотки. — Почва в этих местах настолько твердая и каменистая, что здесь не водятся даже земляные черви, и только суслики способны прокапывать в ней очень неглубокие норы. Когда суслики уходят, эти ходы и галереи занимают полевки-экономки. Видите, как утрамбовали и выровняли землю их маленькие лапки? Наклонитесь ниже, мистер Джейкс».
Я опустился на мягкий мох и небрежно положил рядом винтовку, словно для того, чтобы она мне не мешала. На самом же деле ствол ее остался направленным на валуны. Если бы там что-то шевельнулось, мне понадобилось бы меньше двух секунд, чтобы схватить «ремингтон» и прицелиться.
Потом я опустил взгляд и посмотрел на обрушившуюся сусличью галерею. Она действительно очень напоминала заплывшую землей колею. И таких следов здесь были сотни. В этой части тундры они пересекались под самыми разными углами, словно открытый сверху лабиринт или таинственные письмена, оставленные пришельцами.
«Полевки используют эти маленькие дороги зимой, — сообщила Келли Дэйл, — хотя стороннему наблюдателю видны только гигантские сугробы. На первый взгляд это мертвый, холодный, стерильный мир, но под снегом снуют туда и сюда хлопотливые мыши. Они занимаются своими делами, сносят в кладовые зернышки и стебельки, жуют оставшиеся под снегом побеги растений-«подушек» и подгрызают их корни. А в это время где-то поблизости суслик прокладывает новый ход…»
Что-то серое шевельнулось возле валунов. Я еще больше наклонился к мышиному ходу, незаметно придвигаясь к винтовке. Снег неожиданно повалил гуще; его жесткие крупинки хлестали вечную мерзлоту, напоминая вуаль из газа, которая то поднималась, то опускалась к самой земле.
«Весной, — продолжал звучать у меня в голове голос Келли, — выброшенная сусликами земля первой появляется из-под тающего снега. Эти длинные холмики, которые извиваются по поверхности, словно коричневые змеи, называются эскерами. Вы рассказывали, что каждый гоферовый суслик, обитающий в альпийской тундре, способен за одну ночь прорыть ход длиной в сотню футов. В год он перелопачивает и выбрасывает на поверхность до восьми тонн земли на акр».
– Я это рассказывал? — переспросил я. Серая тень, едва различимая за падающим снегом, наконец-то отделилась от одного из валунов. Я перестал дышать и положил палец на спусковой крючок.
«Разве это не удивительно, мистер Джейкс? Зимой здесь, в тундре, мы видим только один мир — холодный, неприветливый и безжалостный, но прямо под ним самые слабые и беззащитные существа ухитряются создавать собственный мир, где продолжают жить. И ведь они стараются не только для себя — их существование очень важно для всей экологии тундры, ведь они разрыхляют почву, выбрасывая на поверхность плодородный грунт и закапывая части растений, которые благодаря этому перегнивают гораздо быстрее. Так что все сходится, мистер Джейкс».
Я подался вперед, словно для того, чтобы получше рассмотреть торчащее из земли растение, а сам одним движением вскинул винтовку к плечу, поймал движущуюся тень в перекрестье оптического прицела и нажал на спуск. Серая фигура у валуна упала.
– Келли?! — позвал я, задыхаясь от быстрого бега вверх по склону и прыжков с одной оползневой террасы на другую.
Ответа не было.
К тому моменту, когда я достиг валунов, я был почти уверен, что никого не найду. Ошибка! Она лежала именно там, где я в последний раз заметил движение. Артериальная кровь была очень яркой — мучительно, невыносимо яркой, — пожалуй, единственный резкий цвет среди приглушенных, серовато-коричневых тонов тундры. Пуля ударила над правым глазом, который все еще был открыт, и в нем застыл вопрос. Думаю, эта самка оленя была вполне взрослой, хотя и не успела заматереть. Снежинки садились на ее серый, покрытый шерстью бок и все еще таяли на вывалившемся изо рта языке.
Жадно хватая ртом морозный воздух, я быстро выпрямился и оглянулся по сторонам, внимательно разглядывая скалы, серую тундру, низкое небо и щупальца облаков, которые, подобно призракам, все тянулись, все поднимались из холодных долин внизу.
– Келли?
Только ветер откликнулся мне, только ветер…
Я снова опустил взгляд. Все еще ясный, но быстро тускнеющий черный глаз важенки словно передавал мне какое-то сообщение. Я его понял. Здесь умирают.

* * *

В реальном мире — в том, другом мире, оставшемся неизвестно где — я в последний раз видел Келли Дэйл, когда в нашей школе проходил один из заключительных баскетбольных матчей сезона. Я ненавидел баскетбол, как ненавидел и весь школьный спорт, вокруг которого всегда поднимался дурацкий шум, однако мое положение преподавателя английской литературы (в школьной иерархии я занимал место чуть выше уборщицы) требовало, чтобы на каждых соревнованиях я делал хоть что-нибудь, поэтому я проверял входные билеты. Зато благодаря этому я мог уйти минут за двадцать до конца игры.
Я помню, как вышел из спортзала в морозную тьму (судя по календарю, весна уже наступила, но в Колорадо зима редко заканчивается раньше середины мая) и увидел знакомую фигуру, которая быстро двигалась мне навстречу по Арапахо. Келли Дэйл не посещала занятий уже несколько дней, и прошел слушок, что она куда-то переехала. Вот почему, избегая скользких участков, я рысцой пересек улицу и нагнал ее примерно в квартале от школы.
Келли обернулась и посмотрела на меня без всякого удивления, словно знала, что я обязательно последую за ней.
– Здравствуйте, мистер Джейкс. Как поживаете?
Ее глаза были краснее, чем обычно, кожа поблекла, черты лица необычайно заострились. Все преподаватели считали, что Келли принимает наркотики, и я — хотя и не без внутреннего сопротивления — в конце концов пришел к такому же выводу. В худом, изможденном, взрослом лице, которое я увидел тем вечером, не осталось ничего от той одиннадцатилетней девочки, какой Келли когда-то была.
– Ты болела, Келли?
Она выдержала мой взгляд.
– Нет. Я просто не ходила в школу.
– Боюсь, Ван дер Мееру захочется позвонить твоей матери.
Келли Дэйл пожала плечами. Ее курточка была слишком тонкой для такого холодного вечера. Пока мы разговаривали, пар от нашего дыхания висел между нами, словно вуаль.
– Она уехала, — сказала Келли.
– Куда уехала? — удивился я. Разумеется, меня это никак не касалось, но беспокойство об этой девушке уже поднималось во мне, словно легкая тошнота.
Она снова пожала плечами.
– Ты придешь в школу в понедельник? — снова спросил я.
– Я не вернусь в школу, — не моргнув глазом ответила Келли Дэйл.
Помню, в этот момент я пожалел, что год назад бросил курить. Мне просто необходимо было сделать пару затяжек.
Вместо этого я сказал:
– Это плохо.
Бледное лицо опустилось и снова поднялось — она кивнула.
– Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не обсудить это, девочка?
Она отрицательно покачала головой. Автомобиль пронесся мимо по улице и свернул на стоянку возле школы. Кто-то опоздал на матч и теперь кричал и стучал в двери спортзала, но ни я, ни Келли не обернулись.
– Может быть, нам стоит попытаться… — снова начал я.
– Нет, мистер Джейкс, — твердо сказала Келли Дэйл. — И у меня, и у вас был шанс, но мы его не использовали.
Глядя на нее в холодном свете уличного фонаря, я слегка нахмурился.
– Что ты имеешь в виду?
Келли долго молчала, и мне показалось, что она не произнесет ни слова, что она вот-вот повернется и исчезнет в темноте. Но Келли только глубоко вздохнула.
– Вы помните тот год… те семь месяцев, когда я училась у вас в шестом классе?
– Конечно.
– Знаете, я готова была целовать землю, по которой вы ходили… извините за банальность.
Пришел мой черед перевести дыхание.
– Послушай, Келли, в шестом классе многие ребята, особенно девочки…
Она остановила меня нетерпеливым взмахом руки, словно у нас не было времени на пустые разговоры.
– Я имела в виду другое, мистер Джейкс. Вы казались мне единственным человеком, с которым я могла поговорить. То, что творилось у меня дома… Моя мать, Карл… В общем, той чертовой зимой вы были для меня самым надежным, самым реальным человеком во всей Вселенной.
– Карл — это… — начал я.
– Сожитель матери, — пояснила Келли. — Якобы мой отчим. — В ее тоне я услышал не только презрение, но и что-то еще — что-то очень горькое и бесконечно печальное.
Я чуть-чуть придвинулся к Келли.
– Он тогда… уже был?
Холодный свет фонаря осветил кривую улыбку Келли Дэйл.
– О да, разумеется, он был. Каждый день. И не только пока шел учебный год, но и большую часть лета до этого. — Она отвернулась и посмотрела вдоль улицы.
На мгновение я увидел перед собой не хрупкую молодую женщину, а ту одиннадцатилетнюю девочку, какой она когда-то была, и мне захотелось обнять ее за плечи, но я только сильней и сильней сжимал кулаки.
– Келли, я не знал.
Но она не слушала и даже не смотрела на меня.
– Именно тогда я научилась уходить. В другие места.
– В другие места? — Я ничего не понимал.
Келли Дэйл по-прежнему не смотрела на меня. В холодном белом свете фонаря ее полосатый панковский «ирокез» выглядел неуместно и жалко.
– Я очень хорошо научилась уходить в иные места. То, чему вы нас учили, мне очень помогло — ваши рассказы всегда были такими подробными и яркими, что я видела другие страны, другие миры. А если я что-то видела, значит, могла там побывать…
Я похолодел. Девочке срочно была нужна психиатрическая помощь. Мысленно я перебрал в уме случаи, когда мне приходилось направлять детей к школьным воспитателям, районным психологам, окружным инспекторам социальной службы, и вынужден был констатировать, что обычно это не приносило никакой или почти никакой пользы, так как, в конце концов, ребенку все равно приходилось возвращаться к тому же кошмару, от которого он был на время избавлен.
– Келли…
– Я чуть не сказала вам, — продолжила Келли Дэйл, и я заметил, что ее тонкие губы побелели от холода. — В апреле… Целую неделю я пыталась набраться мужества, чтобы рассказать… — Она издала короткий, резкий звук, в котором я с трудом узнал невеселый смешок. — Черт, я собиралась с силами весь год, чтобы только рассказать вам. Я решила, что вы — единственный человек в мире, который может меня выслушать… поверить… может быть, даже сделать что-то…
Я молча ждал продолжения. Из школьного зала в квартале от нас донеслись приветственные вопли и рукоплескания.
Потом Келли Дэйл посмотрела на меня. В ее зеленых глазах стояло что-то сумасшедшее, отчаянное.
– Помните, однажды я спросила, можно ли мне задержаться после школы и поговорить с вами?
В задумчивости я сдвинул брови, потом покачал головой. Я очень старался, но так и не вспомнил.
Келли снова улыбнулась.
– Это было в тот день, когда вы объявили нам, что уходите. Что вам предложили место преподавателя в средней школе. А к нам, сказали вы, придет временный преподаватель, который будет с нами до конца года. Думаю, вы не ожидали, что мы так огорчимся. Насколько я помню, девочки плакали. Все, кроме меня.
– Келли…
– В общем, вы забыли о моей просьбе, — сказала она, и ее голос опустился до иронического шепота. — Но это не страшно, потому что в тот день я сама не стала задерживаться после занятий. Может быть, вы не помните, но меня не оказалось и среди тех, кто обнимался с вами после прощального вечера, который мои одноклассники устроили на той же неделе в пятницу.
Несколько долгих секунд я и Келли молча смотрели друг на друга. Из спортзала не доносилось ни звука.
– Куда ты уезжаешь, Келли?
Она посмотрела на меня с такой яростью, что я испытал острый приступ страха; не знаю только, боялся я за себя или за нее.
– Далеко, — сказала она. — Очень далеко.
– Послушай, приходи в школу в понедельник, и мы поговорим, — предложил я, придвигаясь к ней еще на полшага. — Можешь не появляться в классе, просто подходи к «домашней комнате»10, и мы поговорим. Пожалуйста… — Я поднял руки, но остановился, так и не коснувшись ее.
Келли Дэйл продолжала смотреть на меня в упор.
– До свидания, мистер Джейкс.
С этими словами она круто повернулась и, перебежав улицу, растворилась в темноте.
Тогда я хотел догнать ее, но чувствовал себя слишком усталым. Да и возвращаться домой поздно мне тоже не хотелось, поскольку каждый раз, когда я задерживался в школе, Мария считала, что я встречался с другой женщиной.
Я хотел догнать Келли Дэйл, но не сделал этого.
В понедельник она не пришла. Во вторник я позвонил ей домой, но мне никто не ответил. В среду я рассказал мистеру Ван дер Мееру о нашем разговоре, и через неделю в автогородок нагрянули инспекторы социальной службы. Однако трейлер Келли оказался пуст. Как выяснилось, ее мать с сожителем уехали в неизвестном направлении примерно за месяц до того, как Келли перестала посещать школу. Саму Келли никто не видел с той самой субботы, когда состоялся финал баскетбольного чемпионата.
Четыре недели спустя мать Келли Дэйл нашли мертвой в Норт-Платте, Небраска. Ее сожитель Карл Римз, которого полиция задержала в Омахе, признался в убийстве, и большинство учителей было уверено, что Келли тоже стала его жертвой, хотя это и противоречило хронологическому порядку событий. Объявления о розыске пропавшей без вести семнадцатилетней девушки висели в Боулдере еще примерно месяц, однако Римз продолжал утверждать, что не имеет никакого отношения к исчезновению Келли, и в конце концов его судили только за убийство Патрисии Дэйл. Вероятно, полиция сочла, что Келли просто убежала из дома, а никаких дальних родственников, которым была бы интересна ее судьба, у нее, по-видимому, не нашлось.

* * *

Келли Дэйл я нашел по чистой случайности.
Я провел в этом мире — в этих мирах — уже несколько недель или, может быть, месяцев. Реальность — это погоня, реальность — это моя отросшая борода, свежее мясо убитых мною вапити и оленя, а также саднящая рана, которая понемногу заживает. Реальность — это растущая выносливость моих ног, легких и тела, которые я тренирую по двенадцать — четырнадцать часов в день, путешествуя по холмам и долинам в поисках Келли Дэйл.
Но наткнулся я на нее благодаря собственной ошибке.
Я возвращался с Переднего хребта после того, как дошел по следам Келли Дэйл чуть не до самого туннеля Эйзенхауэра. Я убил на это целый день и, в конце концов, все же потерял ее. Вечер застал меня еще к югу Низин, неподалеку от шоссе Два Пика. Зная, что утром может произойти новая подвижка пространства-времени и шоссе исчезнет, я остановился в лесу на площадке для кемпинга, разбил собственную палатку, наполнил фляги свежей водой и поджарил на костре несколько кусков оленины. Я был совершенно уверен, что последние несколько дней провел в семидесятых — в том самом времени, куда попал сразу после своего прыжка в шахту. Во всяком случае, все знакомые мне дороги и здания находились на своих привычных местах (только люди так и не появились), к тому же на пороге была настоящая осень, и воздух казался желтым от летящих осиновых листьев, похожих на золотое конфетти.
Я нашел Келли Дэйл, потому что потерялся сам.
Я всегда гордился тем, что никогда не блуждал в лесу. Даже в густых зарослях скрученных пиний чувство направления никогда меня не подводит. Я прекрасно ориентируюсь в лесу, и любая примета способна указать мне дорогу, словно у меня в голове есть собственный компас, который никогда не врет больше, чем на два-три градуса. Даже когда небо затянуто облаками, солнечный свет подсказывает мне направление. По ночам мне достаточно одной звезды, сверкнувшей между тучами, чтобы понять, куда идти.
Но этим вечером все получилось иначе. После ужина я покинул лагерь и примерно милю поднимался вверх по лесистому склону, чтобы полюбоваться тем, как солнце садится севернее хребта Арапахо, но южнее горы Одюбон. Сумерек в горах почти нет, или они бывают очень короткими. Луна в эту ночь тоже не взошла. На востоке, за Передним хребтом, где некогда вставало зарево Денвера и мерцали огнями многочисленные пригородные поселки, лежала теперь кромешная тьма. Невесть откуда взявшиеся облака затянули ночное небо плотной пеленой.
Спеша вернуться в лагерь, я решил несколько сократить путь и двинулся напрямик. Спускаясь с одной каменистой гряды и карабкаясь на соседнюю, я пребывал в полной уверенности, что так попаду на оставленную мною площадку для кемпинга гораздо быстрее.
Но уже через десять минут я понял, что заблудился.
Мысль о том, что я оказался в лесу без винтовки и компаса, с одним лишь ножом у пояса, не вызвала у меня особенной тревоги. Поначалу. Полтора часа спустя, очутившись в густых зарослях скрученных пиний в нескольких милях откуда бы то ни было, я начал беспокоиться. На мне только свитер, надетый поверх фланелевой рубахи, а ночь дышит снежным холодом, и я помимо собственной воли подумал об оставшихся в лагере теплой куртке и спальном мешке, о сухих дровах в обложенном камнями очаге и о горячем чае, которого я собирался напиться перед сном.
– Идиот! — говорю я самому себе, когда, споткнувшись на темном склоне, едва не налетаю на изгородь из колючей проволоки. С трудом перебравшись через нее (а я совершенно уверен, что поблизости от моего лагеря никаких изгородей не было), я еще раз мысленно обзываю себя идиотом и задумываюсь, не пора ли устраиваться на холодную ночевку.
Именно в этот момент я замечаю костер в лагере Келли Дэйл.
Я не сомневаюсь, что это именно ее костер — я пробыл здесь достаточно долго, чтобы убедиться: из людей в этой вселенной кроме меня существует только Келли Дэйл. Бесшумно проскользнув среди кустов и преодолев последние двадцать метров подлеска, я убеждаюсь, что это действительно Келли Дэйл. которая сидит в круге света, держит в руках гармонику и похоже о чем-то сосредоточенно думает.
Я выжидаю несколько минут, опасаясь ловушки. Келли по-прежнему кажется мне полностью погруженной в созерцание отсветов огня на хромированных деталях музыкального инструмента. Ее лицо покрыто легким загаром. Келли одета в те же короткие брюки, высокие ботинки и толстую хлопчатобумажную фуфайку. Туго натянутый охотничий лук — мощная машина из какого-то сверхсовременного композитного материала с укрепленными на дугах смертоносными стрелами со стальными наконечниками — прислонен к бревну, на котором она сидит.
Возможно, я произвожу какой-то шум. Возможно, Келли просто чувствует мое присутствие. Как бы там ни было, она поднимает взгляд (я с удивлением замечаю, что она испугана) и поворачивает голову в направлении темных деревьев, за которыми я скрываюсь.
Я принимаю решение почти мгновенно. Через две секунды я уже лечу к ней через разделяющее нас темное пространство, хотя и знаю: у нее хватит времени, чтобы поднять лук, наладить стрелу и выпустить мне прямо в сердце. Но Келли лишь в последнюю секунду тянется к луку, а через мгновение я уже рядом. Я прыжком преодолеваю последние разделяющие нас шесть футов и сбиваю ее на землю. Лук и смертоносные стрелы падают за бревно, а мы с Келли начинаем кататься по земле между бревном и костром.
Я сильнее ее, — по крайней мере, мне так кажется, — но Келли бесконечно проворнее.
Мы дважды перекатываемся туда и сюда, и в конце концов я оказываюсь сверху. Оттолкнув ее руки, я выхватываю из ножен Ка-бар. Она пытается наподдать мне коленом, но я прижимаю ее ногу своей, опускаю колено на землю и так крепко стискиваю ее тело, что вырваться она не может. Ее пальцы рвут на мне свитер, ногти тянутся к лицу, но я использую левую руку и весь свой вес, чтобы зажать ее руки между нашими телами. Навалившись на нее грудью, я приставляю лезвие ножа к горлу девушки.
Когда закаленная сталь касается ее нежной, пульсирующей шеи, всякое сопротивление на секунду прекращается, остается только острое ощущение прижатого к земле тела подо мной, да воспоминание о нашей краткой борьбе. Мы оба тяжело дышим. Ветер выдувает из костра яркие оранжевые искры и засыпает нас осиновыми листьями, которые он приносит из темноты над нашими головами. Зеленые глаза Келли Дэйл широко открыты, они глядят на меня немного удивленно, выжидающе и оценивающе, но в них нет ни капли страха. Наши губы разделяет всего несколько дюймов.
Я разворачиваю нож лезвием в сторону, наклоняюсь и нежно целую Келли в щеку. Снова приподнимаюсь, чтобы снова увидеть ее глаза.
– Прости, Келли, — шепчу я.
Потом я откатываюсь в сторону и упираюсь правой рукой в бревно, на котором она сидела.
В следующую секуйду Келли оказывается на мне. Этому предшествует неуловимо быстрый кульбит, похожий на молниеносный и стремительный бросок охотящейся пантеры. Усевшись верхом мне на грудь, Келли сильно давит предплечьем на мою шею; свободной рукой она хватает меня за правое запястье и с силой бьет о бревно. Нож вырывается из моих пальцев, и она ловит его на лету. В следующий миг Ка-бар оказывается уже у моего горла. Я не могу опустить голову, чтобы увидеть его, но чувствую, как натянувшаяся кожа под подбородком лопается от одного прикосновения острого, как бритва, лезвия.
Я смотрю ей в глаза…
– Ты нашел меня, — говорит Келли Дэйл и, взмахнув ножом, наносит смертельный удар сверху вниз и наискось.
Я жду, что сейчас кровь хлынет из моей яремной вены, но ощущаю только легкое пощипывание от небольшого пореза в том месте, где за секунду до этого нож прижимался к моему горлу. Это, и еще прохладный ветерок, овевающий мою совершенно целую шею. Я судорожно сглатываю.
Келли Дэйл швыряет нож куда-то в темноту — туда, куда еще раньше отлетел ее смертоносный лук. Ее сильные пальцы берут меня за запястья и укладывают мои руки у меня над головой. Потом она наклоняется ко мне, упираясь в землю локтями.
– Все-таки ты нашел меня, — шепчет Келли, приближая свое лицо к моему.
Что происходит дальше, я не совсем понимаю. То ли она целует меня, то ли мы целуем друг друга — в эти минуты время совершенно перестало течь, так что, возможно, мы не целовались вовсе. Но мне совершенно ясно и останется ясным до последних дней моей жизни одно: за миг до того, как секунды перестали сменять друг друга, я обнимаю ее обеими руками, и Келли Дэйл, не опираясь больше на локти, ложится на меня всей тяжестью — ложится, как мне чудится, с негромким вздохом облегчения. Я чувствую на лице тепло ее кожи, и это ощущение общего тепла, которое мы разделяем, кажется мне гораздо более интимным и нежным, чем любой поцелуй.
Теперь Келли лежит на мне целиком, но — необъяснимо! — прижимается ко мне все тесней и тесней — тело к телу, кожа к коже. Даже больше: она проникает, просачивается, входит в меня, и я тоже проникаю в нее способом, не имеющим ничего общего с заурядным соитием. Она течет сквозь меня, как призрак проходит сквозь стену — течет медленно, чувственно, но без какого-либо сознательного усилия, сливаясь, сплавливаясь со мной, и все же ее тело сохраняет форму и остается осязаемым даже тогда, когда оно движется внутри меня, словно молекулы наших тел стали звездами двух галактик, которые беспрепятственно проходят одна сквозь другую, не сталкиваясь физически, но навсегда изменяя сложившийся в этих мирах порядок вещей.
Я не помню, чтобы мы разговаривали. Я помню только три вздоха — вздох Келли Дэйл, свой собственный и вздох ветра, заставивший замерцать последние угли в костре, который каким-то образом успел догореть, пока время застыло.

Палинодия11

Я проснулся уже один — проснулся и сразу понял, что все изменилось. Свет и сам воздух стали какими-то другими. Возможно, впрочем, заметить и оценить эту разницу способен был один я. За последнее время все мои чувства обострились невероятно, я стал воспринимать мир гораздо полнее, словно рухнула невидимая преграда между мной и окружающим.
Стоило миру измениться, и я сразу это почувствовал. Сейчас он был более реальным. Более постоянным. Я чувствовал себя как прежде, но мир вокруг меня стал как будто беднее.
Мой джип стоял на площадке для кемпинга. Палатка тоже находилась там, где я ее оставил, но рядом стояли другие машины и другие палатки. И другие люди. Пожилой мужчина и пожилая женщина — очевидно, супружеская пара, — завтракавшие возле своего «виннебаго», приветливо кивнули мне, когда я проходил мимо. Я хотел помахать им в ответ, но не смог.
Когда я укладывал палатку в грузовой отсек джипа, ко мне подошел смотритель.
– Вчера я не заметил, как вы приехали, — сказал он. — Похоже, вы не платили за стоянку. С вас семь долларов, если только вы не хотите здесь задержаться на денек. Тогда еще семь долларов. Максимальный срок пребывания в нашем кемпинге — три ночи. В этом году очень много народу, так что сами понимаете…
Я попытался найти ответ и не смог. К счастью, в моем бумажнике оставались деньги (меня, впрочем, это не особенно удивило), и я протянул смотрителю десятидолларовую бумажку, а он отсчитал мне сдачу.
Он уже уходил, когда я окликнул его.
– Скажите, какой сейчас месяц?
Он немного помолчал, потом улыбнулся.
– Когда я в последний раз заглядывал в календарь, был июль. Я кивнул в знак благодарности. Никаких дополнительных объяснений мне не требовалось.

* * *

Вернувшись в свою квартиру на Тридцатой улице, я принял душ и переоделся. Здесь все оставалось точно таким же, как и накануне вечером, когда я уходил. В кухонном буфете по-прежнему стояли четыре бутылки скотча. Я выстроил их в ряд на разделочном столике и начал по очереди выливать в раковину, но, поняв, что мне вовсе не обязательно избавляться от виски этим способом, так как ни малейшего желания напиться я не испытывал, я снова поставил бутылки в буфет.
Потом я поехал в школу, где преподавал несколько лет назад. Были каникулы, учителя и ученики разъехались, но несколько сотрудников администрации, отвечавших за программу летнего детского туризма и занимавшихся приемом детей из других штатов, оказались на месте. Директор школы, правда, уже сменился, но секретарша миссис Коллинз меня помнила.
– О, мистер Джейкс, — воскликнула она, — я едва узнала вас с этой бородой! Впрочем, вам очень идет. А как вы похудели и загорели!.. Вы где-нибудь отдыхали?
Я ухмыльнулся:
– Вроде того.
Личные дела детей все еще хранились в школьном архиве. Папки с делами учеников из моего последнего шестого класса лежали в большой картонной коробке в подвальной кладовой и тихо покрывались плесенью вместе с наклеенными на них фотографиями. Перебирая их, я узнавал ясные, живые глаза, внимательные и доверчивые взгляды, корректирующие пластинки на зубах, плохие стрижки прошлого десятилетия. Все дети были здесь. Все, за исключением Келли Дэйл.
– Келли Дэйл?.. — озадаченно проговорила миссис Коллинз, когда, поднявшись из подвала, я приступил к ней с расспросами. — Келли Дэйл… Странно, мистер Джейкс, но это имя ничего мне не говорит. Был у нас Келли Дэйлсон, но он учился здесь через несколько лет после того, как вы ушли. А Кевин Дэйл вообще закончил начальную школу до того, как вы поступили к нам работать. Скажите, сколько времени проучился у нас этот Келли Дэйл? Возможно, он перевелся к нам из какого-то другого округа, а потом снова уехал, хотя даже таких учеников я обычно помню…
– Она, — поправил я. — Это была девочка. И она училась здесь несколько лет.
Миссис Коллинз нахмурилась так, словно, заподозрив ее в забывчивости, я невольно нанес ей оскорбление.
– Келли Дэйл… — повторила она еще раз и покачала головой. — Нет, мистер Джейкс, вы что-то путаете. Я помню по именам почти всех учеников, которые закончили нашу начальную школу. На днях я даже сказала мистеру Пембруку, что эта штука, — она небрежно махнула рукой в направлении стоявшего на столе компьютера, — нам ни к чему. Вы точно знаете, что эта девочка была в одном из ваших шестых классов? Может быть, вы учили ее уже в средней школе? Или, может быть, вы вообще встретились с ней… после? — Поняв, что чуть не допустила бестактность, миссис Коллинз плотно сжала губы.
– Нет, — ответил я. — Я знал Келли Дэйл до того, как меня уволили. Она училась здесь. Так я, во всяком случае, думаю…
Нервным движением сухонькой руки миссис Коллинз поправила свои седые, слегка подсиненные волосы.
– Конечно, я могу ошибаться, и все же вы что-то перепутали, — сказала она, но самый тон ее голоса исключал первое.
Архив средней школы полностью подтвердил ее правоту. Папки Келли Дэйл не оказалось и среди досье одиннадцатых классов. Управляющий стоянки трейлеров не помнил ни Келли, ни ее мать, ни отчима. В доказательство своих слов он продемонстрировал мне старую бухгалтерскую книгу, согласно которой трейлер, где, как я считал, жила Келли, с 1975 года занимала одна и та же пожилая супружеская пара. В архиве городской газеты «Боулдер Сити Камера» не оказалось микрофильма с материалами об убийстве Патрисии Дэйл, а когда я позвонил в Норт-Платт и в Омаху, мне сообщили, что за последние двенадцать лет там не арестовывали никого по имени Карл Римз.
Я сидел на балконе своей квартиры, любовался солнцем, опускавшимся за Флэтайронский хребет, и размышлял. Я думал о том, что теперь мне достаточно просто холодной воды, чтобы утолить жажду. Думал об оставленном в гаражном боксе джипе и о сваленном рядом новом туристском снаряжении. В багажном отделении джипа лежали винтовка и револьвер калибра 38 в коробке из голубого картона. Ни винтовки, ни револьвера у меня никогда не было.
– Келли… — прошептал я наконец. — На этот раз тебе действительно удалось уйти.
Потом я вытащил из кармана бумажник и взглянул на единственную фотографию Алана, не попавшую в поле зрения Марии. На ней мой сын был запечатлен в пятом классе. Некоторое время я рассматривал его серьезное лицо и глаза, в которых плясали веселые чертики, потом убрал снимок обратно и отправился спать.
Шли недели. Незаметно пролетело два месяца. Подошло к концу колорадское лето, наступила ранняя осень, и хотя дни стали короче, погода стояла сухая и не такая жаркая, как летом. После трех нелегких собеседований мне предложили работу в одной частной школе в Денвере. Я должен был снова преподавать в шестом классе. В школе знали о моем прошлом, однако там почему-то решили, что я изменился к лучшему, и готовы были попробовать. В пятницу, после последнего собеседования, представители школьного совета пообещали связаться со мной на следующий же день.
Свое слово они сдержали. Голос разговаривавшего со мной мистера Мартина, директора школы, показался мне очень довольным — очевидно, он, как и я, отлично понимал, что, предлагая работу, школьный совет дает мне уникальный шанс начать все сначала. Но мой ответ застал его врасплох.
– Большое спасибо, — сказал я, — но я передумал.
Я знал, что никогда больше не смогу учить одиннадцатилеток. Все они напоминали бы мне Алана. Или Келли Дэйл. Последовало долгое молчание.
– Мы могли бы дать вам еще один день на размышление, — предложил наконец директор. — Это действительно очень важное решение. Можете позвонить нам в понедельник.
Я хотел отказаться, заявить, что уже все решил, но вдруг услышал: «Подожди до понедельника. Ничего не решай сегодня».
Я вздрогнул. В последний раз подобное эхо собственных мыслей звучало у меня в мозгу во время «разговоров» с Келли Дэйл.
– Пожалуй, вы правы, мистер Мартин, — согласился я. — Если не возражаете, то я действительно перезвоню вам в понедельник и сообщу о своем решении.
В воскресенье утром я купил в табачной лавочке Идса «Нью-Йорк Тайме», позавтракал, посмотрел одиннадцатичасовое шоу новостей Бринкса по «Эй-Би-Си» и дочитал «Тайме бук ревью». Около часа дня я спустился в гараж, к своему джипу. Стоял чудесный осенний день, и дорога — сначала через каньон Левой Руки, потом по узкой, почти не проезжей тропке — заняла у меня меньше часа.
Я остановился в десяти футах от края глубокой вертикальной шахты. Высокое голубое небо, видное сквозь золотое кружево осиновых ветвей, было исчерчено белыми следами реактивных самолетов.
– Девочка! — позвал я, барабаня пальцами по рулю. — Однажды ты уже нашла меня. А потом я нашел тебя. Может быть, на этот раз попробуем сделать это вместе?
Разговаривать с самим собой было, конечно, глупо. Поэтому я ничего больше не добавил, а только переключил джип на первую передачу и вдавил в пол акселератор. Когда передние колеса переваливали через низкий бордюр вокруг шахты, капот машины задрался вверх, и я снова увидел над собой золотые листья осины, голубое небо и белые следы самолета. И тут лобовое стекло заполнила круглая черная пасть шахты-колодца.
Двумя ногами я нажал на педаль тормоза. Джип дернулся, заскользил, развернулся боком и наконец остановился на самом краю ямы. Правое переднее колесо машины висело над пустотой. Слегка дрожа, я дал задний ход, но, отъехав от шахты всего на фут или два, поставил джип на тормоз, выбрался наружу и встал, прислонившись к дверце спиной.
«Только не таким путем. И не сейчас».
Была ли эта мысль только моей, я не знал. Я надеялся, что нет.
Потом я шагнул к провалу и, заглянув в него, снова отступил назад.

* * *

Прошли месяцы. Я согласился преподавать в Денвере, и это оказалось не так тяжело, как мне думалось. Мне там неплохо — нравится быть с детьми, нравится снова чувствовать себя живым. Я опять играю привычную и любимую роль «пророка на горе», но теперь я стал гораздо более тихим и спокойным пророком.
Плохие сны продолжают преследовать меня. Это не кошмары с участием Келли Дэйл, а ее кошмары. Я вздрагиваю и просыпаюсь каждый раз, когда мне снится, как Карл Ривз крадучись входит в мою маленькую комнатку в трейлере или как я пытаюсь поговорить с матерью, которая совсем меня не слушает и только курит сигарету за сигаретой. Я просыпаюсь и в ужасе вскакиваю с кровати, кргда мне снится, будто я чувствую руку Карла на моих губах или его прокисшее дыхание на моем лице.
В эти моменты я с особенной остротой ощущаю глубину и нерасторжимость установившейся между мной и Келли связи. Когда, обливаясь потом и прислушиваясь к бешеным ударам сердца, я сижу на кровати, то почти физически чувствую ее присутствие. И мне нравится думать, что мои кошмары означают своего рода экзорцизм, исцеление для нее и запоздалое предложение любви и помощи для меня.
Невозможно словами описать то, что я и Келли Дэйл пережили в последнюю ночь в ее мире… в нашем мире. Кажется, тогда я сравниват это со столкновением галактик и впоследствии не раз и не два рассматривал сделанные с помощью телескопов снимки этого феномена. Я ясно видел — и еще яснее представлял — как сотни миллиардов звезд проносятся в непосредственной близости друг от друга и как их спиральные скопления, стремительно кружась, сходятся и расходятся, пройдя друг друга насквозь. Я знал, что, хотя из множества далеких солнц ни одно не погибнет в лобовом столкновении, их взаимодействие изменит строение и законы существования обеих галактических спиралей сильно и навсегда.
Примерно так можно описать то, что я испытывал в ту ночь, однако нарисованная мною картина не объясняет моей непонятной уверенности в том, что я тоже бесповоротно изменился, что внутри моего существа находятся разум, сердце и воспоминания другого человека и что моему одиночеству отныне пришел конец. Невозможно описать, каково быть одновременно… нет, не двумя, а сразу четырьмя людьми: мной и Келли здесь и настоящими мной и Келли в том, другом мире, куда мы оба стремимся и где непременно снова встретимся.
Это не мистика и не религия. Никакой загробной жизни не существует — есть только жизнь.
Объяснить это я не могу. Но в те дни, когда я выхожу с моими шестиклассниками на игровую площадку — в теплые зимние деньки, когда солнечный свет над Колорадо кажется чем-то вещественным и осязаемым, а высокие вершины Водораздельного хребта сверкают на западе так ослепительно и ярко, словно находятся на расстоянии нескольких ярдов, а не нескольких миль, тогда я закрываю глаза, и за смехом играющих детей мне ясно слышится сначала песня ветра, а потом и далекие, но отчетливые голоса другого, раздельного с нашим, но реально существующего мира.
Увы — все это остается для меня лишь эхом, лишь воспоминанием.

* * *

Флэтайронские горы еще полностью не сформировались, и шоссе выходит к низким скалам, глядящим в реку. Пихты, пондерозы и скрученные пинии исчезли, и дорога вьется и петляет среди тропической растительности, огибая цветущие саговники, каждый из которых размерами может поспорить с небольшой секвойей. Гинко и кедры опускают свои кружевные ветви почти к самой земле, а на одном из деревьев, название которого определить не возьмется, наверное, ни один палеоботаник, я замечаю гроздья семян, напоминающие внушительных размеров кисточки для бритья. Влажный воздух невозможно вдыхать без головокружения — до того он напоен одуряющим ароматом пальм, эвкалиптов, магнолий, сикомор, чего-то такого, что отдаленно напоминает яблоневый цвет, и еще десятками других, гораздо более экзотических запахов. Над полянами зудят и звенят гигантские насекомые, а слева от дороги, по которой едет к морю мой джип, с треском ломится сквозь подлесок какой-то громадный ящер. Дальше высится Флэтайронский хребет, под ним —-река, в которой отражается безоблачное голубое небо. Вообще, по сравнению с прошлыми моими визитами, все в этом мире приобрело законченную форму. Река тянется далеко на восток, струясь между берегов.
Дорога выводит меня на низкую дамбу, а та, в свою очередь, ведет через дюны к Монт-Сен-Мишелю — городу-собору, высокие стены которого сверкают в лучах начинающего клониться к закату солнца.
Лишь один раз я останавливаюсь в самом начале дамбы и, достав с заднего сиденья бинокль, разглядываю городские стены и парапетные ограждения бастионов.
«Форд бронко» припаркован у въездных ворот. Келли Дэйл стоит на бастионе самой высокой стены недалеко от входа в вознесшийся над скалистым островом собор. На ней красная трикотажная рубашка, и я замечаю, что ее волосы еще немного отросли. Должно быть, лучи солнца сверкают на линзах моего бинокля, потому что я вижу, как она слегка улыбается и поднимает руку, чтобы помахать мне, хотя я все еще очень далеко — на расстоянии четверти мили или больше.
Потом я убираю бинокль в футляр и еду дальше. Справа от меня, в одном из озер далеко за границей зыбучих песков, поднимает плоскую голову длинношеий плезиозавр или его ближайший родич алазмозавр. Его усаженная острыми зубами пасть напоминает вершу для ловли рыбы. Он близоруко всматривается в ту сторону, откуда доносится до него урчание моего джипа, и снова скрывается в мутной воде. Я ненадолго останавливаюсь и гляжу на разбегающуюся по воде рябь, но голова больше не появляется, зато в оставшемся позади лесу гигантских папоротников и саговников — там, где когда-то были и где когда-нибудь непременно появятся Флэтайронские горы и Боулдер — раздается трубный рев какого-то чудовища.
Но я не оборачиваюсь. Я смотрю только на крошечное красное пятнышко на вершине удивительного чуда, которое зовется Монт-Сен-Мишель, и мне кажется, что я вижу — вижу даже без бинокля — как Келли Дэйл машет мне рукой.
Тогда я включаю передачу и еду дальше.

 Перевел с английского Владимир ГРИШЕЧКИН